Яма

Он посмотрел во двор — на бутылки с вином, на жену. Красивая Лина! Бледная, с тонкими побелевшими губами, она глядела в светлеющее небо. Мать позвала дочку. Та поднялась, не говоря ни слова, открыла дверь и безучастно посмотрела на приданое, громоздившееся посреди комнаты. Слепо пошарила на полках шифоньера — они были пустыми и пряно пахли лавандой. По отполированным доскам забегали вспугнутые тараканы. Лина захлопнула тяжелые дверцы шкафа и поглядела на сидящих отца и мужа, которые мирно попивали водку.

— Это мой труд, достаток, скоплен нелегко, но мне ничего не жалко. Бог вам в помощь, дети мои, и пусть вам везет в жизни! Приумножьте то, что я дал!

Слова тестя были по сердцу Стере. Он сгреб деньги, подержал их в руке, будто взвешивая, и сунул в карман пиджака.

— Не тревожьтесь, — сказал. — Я не какой-нибудь там лопух. Где деньги сею — урожай собираю.

Теща подлила водки в стаканы. Вмешалась в разговор.

— А и наша дочка, Стере, она в грамоте сильна. Ты живи с ней по-людски, не бей, не матери! Она привыкла к доброте и ласке… Что ж, поплачет денек-другой, поначалу-то трудно, а там, глядишь, и пообвыкнет…

Лина не слушала. Она облокотилась о подоконник и глядела на опустелый двор. Ветер стряхивал лепестки с цветущих деревьев на грязные деревянные столы. На стульях посреди двора прикорнули музыканты и свояченицы. Совсем захмелела и Аглая. Стере растолкал ее и с трудом отправил домой, чтобы она постель постелила — ведь он молодую в дом ведет.

Певец, черный с недосыпу, напевал на ухо посаженому:

Где родная заночует,

Кто родную облюбует,

С кем родная нынче ляжет,

Кто ей поясок развяжет?

Цимбалист отбивал такт с закрытыми глазами, во сне. Инструмент играл как бы сам по себе: «Динь, динь, динь, динь…»

Голова цимбалиста свешивалась на грудь, порой он испуганно вздрагивал и проворней ударял по струнам. Потом снова засыпал. Только пальцы его неустанно работали.

Лине стало смешно. Она задернула занавеску. Отец складывал белье и подарки в сундук, чтоб вместе со Стере и Григоре отнести его к дрожкам. Плиту уложили ножками кверху рядом с корытом.

Пора было отправляться. Во дворе пекарь кинулся на музыкантов:

— Эй, вы, сони, что дрыхнете? Играйте прощальный марш, молодая-то уезжает!

Цыгане встрепенулись, Лина робко подошла к Стере, который ждал ее, разговаривая с посаженым. Тот звал жениха за стол — похлебать на дорожку кислой, острой, как огонь, чорбы из потрошков, наспех приготовленной тещей. Чорба снимет усталость, а то и он, пекарь, был всмятку, едва глаза продирал.

Перед дорогой все снова уселись за стол. Музыканты заиграли, на радость пекарю — он оживился, приободренный чорбой и скрипкой.

Наконец Стере встал, чмокнул руку тестю и посаженым. Жена мастера пошла с ними, охая. У ворот они увидели кума Гицэ Былку, которого подсаживали два дюжих извозчика. А он все норовил выскользнуть из дрожек. Извозчики вспотели. С трудом повалили наконец Былку на сиденье, прогнувшееся под тяжестью его тела. Кум был лиловый и пел во все горло:

Ты не плачь, не плачь, невеста…

Жена развязала ему шнурки на вороте рубахи, чтобы он часом не удушился. Извозчики хлестнули коней, и дрожки едва стронулись с места.

Лина прощально взглянула на фруктовые деревья, на которых еще висели зажженные лампы, будто навек покидала отчий дом. Едва сдерживала слезы. Сердце камнем давило. Она села в дрожки рядом со Стере, не глядя на стоящих у забора соседей. Во дворе цыгане наяривали бодрый марш. Посаженый отплясывал под руку с крестным Таке. Оба держали по сифону в зубах.

— Эх ты, эх!

Бочар коротко махнул им рукой. Кони рванули, и дрожки понеслись.

Лина не оглядывалась. Она почувствовала, как Стере обнял ее за плечи, и услышала голос матери, сидевшей сзади:

— Тебе не холодно, дочка?

— Нет, — ответила она через силу.

Лина увидела пустынную открытую местность. На утреннем ветру дрожало редкое марево акаций. Тихо шуршали листья, сладковато пахли цветы. Зеленая, поросшая бурьяном Куцарида блестела в лучах неяркого солнца.

Коней осадили перед корчмой. Извозчик ждал чаевых, и корчмарь дал ему горсть монет. Аглая шушукалась с тещей. Дрожки повернули и с грохотом покатили обратно. Все остановились возле вымытого дождями забора. Стере широко распахнул ворота:

— А вот и мой трактир!

И глубоко вздохнул. Солнце пригревало. Он подставил лицо под его ласковые лучи, и его массивный подбородок выступил вперед, словно указывая на что-то. Стере был горд и весел. Через его плечо Лина увидела темноватое окошко лавки. Дощатые стены были покрыты влажной сизой плесенью. Сквозь пыльные стекла окон ничего нельзя было разглядеть. Теща тихо пробормотала:

— Ох, и куда же ты попала, мамина радость!

Под стрехой крыши стремительно шмыгали толстые воробьи.

Жена мусорщика взяла девушку за руку, перевела через порог и сказала:

— Добро пожаловать к нам!

В помещении было холодно и пахло кислым вином. Лина оглядела пустые комнаты, стулья, топчан, голый пол. Вверху на полке горела лампа. Сквозь запыленные окна было видно, как мусорщики разгружают грузовик. Лина села на край твердой кровати, погладила рукой жесткую бязь простыни. Аглая сказала:

— Тесновато у нас! Но это только поначалу, пока дом, как у людей, не выстроите. Для того ведь и поженились, Что скажешь, господин Стере?

— Построим! Каменный, высокий, добротный. Правда, женушка? — обратился он к Лине.

Впервые так назвал ее. Она выглядела запуганной и растерянной, как человек, которого оторвали от родного дома и неведомо куда привели. И снова глаза на мокром месте.

Аглая поздравила торговца:

— Счастливчик! И приданое отхватил, а уж девка — загляденье!

Стере просидел с женщинами до обеда. Не отходил от Лины ни на шаг. Теща с женой мусорщика возились в комнатах, расставляли привезенные вещи, и корчма начинала понемногу преображаться. Отобедали вместе. Потом корчмарь взял оплетенную бутыль цуйки и отправился угостить мусорщиков.

Женщины помыли посуду, подмели пол, постелили на полки бумагу и расставили бутылки с вином. Лина хозяйничала хмуро. Убежала бы она со своей матушкой домой, бросилась бы в ноги отцу, чтоб разрешил весь век с ними прожить. Аглая тараторила без умолку, рассказывала про свое, про молодость. Почувствовав, что девушка не слушает, осеклась и жалостливо спросила:

— Да что с тобой? Ты как в воду опущенная.

— Оставь ее в покое! — сказала мать.