Яма

МОРКОВЬ

Как весна подойдет — а такие весны сходят на Куцариду, что разом тает снег, точно слизанный, — бабки гуськом тянутся к дому Маргиолы. Шлеп-шлеп, в чувяках, натянув платок на ухо, чтоб сквозняк не пронял, чих не вызвал, — одна за другой к воротам вдовы.

— Маргиола, сударыня, дома ли ты?

За пожухлой рыжей листвой плюща виднеются мутные, в трещинах окна, замазка облупилась, солнце лепит на них веселые пятачки света. Остро дует мартовский ветер. Кирица ежится, гасит вздувшиеся юбки.

— Маргиола, сударыня!

В ответ слышится сперва кашель, потом уже голос: «Дома я!» Радуется старуха. Коты сигают с лавок, мяучат, просясь во двор, их манит обманчивый зов первого теплого дня.

— Я сейчас! — отзывается из дома старуха.

Над кронами голых акаций поблескивает ярко-голубое небо в складках перистых облаков, похожих на пену морскую.

По тропке со стороны ямы топает-спешит и бабка Мица в стареньком цветастом платье, в черном платке, стянутом под остреньким подбородком. Сходятся бабки, словно сговорились. Земля дышит паром, тепло струится воздух, а у заведения Стере в нос ударяет горько-сладкий дымок прелого мусора, вроде запаха лежалой груши.

Старая скособоченная дверь скрежещет на ржавых петлях, давно не мазанных керосином, и на пороге появляется древняя как мир бабка Маргиола, самой земли прародительница. Она еще больше поседела, светится вся насквозь. Лицо точно пергамент. Она почти не видит, но слышать слышит. Подносит козырьком к глазам костлявую руку, чтоб свет не ослепил, прищуривает глаза и долго глядит в степь.

— Это кто?

— Я, Кирица.

— А, голубушка, заходи…

Гостья заглядывает во двор через обветшалую изгородь.

— Собак еще держишь, Маргиола?

— Что?

— Собаки, говорю, есть?

— Пропали собаки, Кирица, подохли…

— Ай-ай-ай! — удивляется собеседница и будто припоминает, что и в прошлом году задавала этот же вопрос, да забыла.

Открывает калитку, тихонько входит во двор и слушает крик петухов. Уже около полудня, рабочие возвращаются на обед, а ученики парикмахера вынесли стулья и позевывают, греясь на припеке.

Тень старухи чуть ли не в полдвора.

— Вытянулась ты, Кирица! — ни с того ни с сего говорит Маргиола, вроде намекает, что время тянет, смерть вытягивает, а впрочем, так, стариковские слова, кто их поймет…

Обе заходят в дом.

— Садись, Кирица, — предлагает хозяйка.

Глядят друг на дружку.

— Кто еще помер за зиму? — спрашивает одна.

— Да кому же умирать, неужто ты не слыхала? Ушла и Василоя…

— Что поделаешь, уходим, все уходим…

— А я не хочу уходить, дел еще много…

На дворе беспокоятся петухи, сердятся на перемену погоды. Тут и бабка Мица появляется.

— Кума Маргиола, кума Маргиола!

— Кто бы это? — удивляется старуха.

— Мица, кому же еще, и она зиму выдюжила!

Кирица словно сожалеет об этом, потому что, поссорясь как-то, пообещала, что будет есть кутью на ее похоронах.

Вдова заводит и Мицу в дом. Та придирчиво ворчит, оглядывает ветхое жилье, драные занавески, запыленные цветы на окне.

— Как поживаете, сестрицы?

— Хорошо, что нам делается! — с некоторым недовольством отвечает Кирица.

— Слыхали?

— Что?

— Еще одна сбежала от родителей…

— Да ну? Кто же? — хором спрашивают те.

Но не успевает Мица рассказать, как со двора уже кричит писклявым тихим голосом Ликсандра, глухая столетняя бабка.

— А это кто ж? — восклицает бабка Маргиола.

— Никак твоя подруженька, — фыркает Кирица, которая не очень-то ладит и с Ликсандрой.

Когда та входит, сгорбленная пуще, чем в прошлом году, с блуждающим взором, происходит словно немая перекличка: все ли в сборе? Отсутствует Тинка.

Кирица громко спрашивает:

— А морковь у тебя еще есть, Маргиола?

Такой моркови, как у вдовы Миалы, не едал еще никто на Куцариде. Сейчас, когда наступает весна и у всех кончается картошка, бабки знают, что душа просит чего-нибудь сладенького, свежего, чтобы проняло до самого сердца. Маргиола заставляет себя уговаривать:

— Не помню, вроде есть, а вроде бы и нету, кажется, ничего не осталось…

Ликсандра привстает:

— Что она говорит? Что говорит?

— Говорит, что нет больше морковки!

Глухая тихо, по-жеребячьи смеется, гневно смотрит в глаза вдове и приближается вплотную, опираясь на палку:

— Чтоб не пришлось мне поискать, слышь, Маргиола, чтоб мне не пришлось поискать…

И пока они пререкаются, вот и Тинка, самая молодая, является без стука, чуя весну.

— Все собрались?

— Все…

— Тепло на дворе!

— Тепло.

Пожеманясь немного, Тинка не выдерживает и спрашивает в лоб:

— Маргиола, не угостишь ли морковочкой?

Делать нечего, та встает, выгоняет за порог последних кошек — счету им нет — и ковыляет в темную низкую кладовку, где хранит соленья, кадку с капустой и торбочку фасоли, которая к весне уже вся вышла, разве что на донышке наскребешь. Если не знаешь где что, без свечи не обойдешься, но старуха знает. На глиняном полу возвышается куча песка. Песок воняет — в нем облегчаются бабкины коты, — но под ним, в холодке, лежит морковь, красная, величиной с кукурузный початок, живая, шишкастая и твердая, в самый раз об эту пору — ешь, жуй, освежай застарелую кровь. Маргиола садится на корточки, возится, перебирает овощи и кладет в подол. А у бабок слюнки текут.

— Чего ты там копаешься? — нетерпеливо спрашивает Кирица.

— Что она говорит? Что говорит?

— Спрашивает, чего там копается Маргиола…

— Ясно же, выбирает! Выбирает морковку, чтоб лучшую нам не скормить…

Вдова с полным подолом переступает порог, внося успокоение.

— Цыц, ненасытные! Несу, вот она…

И наделяет каждую холодной свежей морковью. Тинка щупает свою, зубоскалит, как водится у старух, поминая былую силу покойных мужей, и принимается грызть. Ей-то что, во рту сохранилось несколько зубов, но как быть остальным, беззубым?! Мица просит нож и очищает свою. Срезает отсыревшую корку, бело-зеленую плесень с боков и складывает все на бумажку, чтоб не сорить, затем долго сидит молча, передав ножик другой старухе. Бабка Ликсандра тщится разжевать, упрямо мусолит морковку болящими деснами и громко заявляет:

— Не та морковка. В прошлый год была посвежей…

— Врешь ты, — встревает Кирица, — моя прямо сахарная…

— Что она говорит? Что говорит? — волнуется Ликсандра.