Яма

Внуки за ними присматривали, держа наготове их смертное; кого бог забывал на земле, тот переваливал и за сто лет. Деды постоянно исповедовались, как женщины, и соблюдали все посты, чтоб попасть в рай примиренными с миром. В поминальную субботу сидели рядышком на паперти, ожидая своей доли кутьи. Были они благочестивыми, и не раз женщины с уважением целовали им руки.

Когда ветер развевал черный флаг, окраина узнавала, что умер еще один старик. Они отрешенно уходили в мир праведных, словно и не жили на земле.

К полуночи разговорились. Бабки согрелись цуйкой, и у них зачесались языки. Об умершем забыли. Рядом потрескивали свечи, а со двора тянуло свежестью осенней ночи.

Мица рассказывала, как поссорилась с Мандикой, женой Банкули, из-за свиньи, которая изгрызла стойку ее забора:

— И когда я сказала ей, чтоб забрала к чертям свою свинью, знаете, что она сказала?

— Что? — спросила Маргиола, навострив уши.

— Меня же к черту и послала!

Бабка Ликсандра, приложив к уху ладонь, спросила Тинку:

— Что она говорит? Что говорит?

— Говорит, что поссорилась с женой Банкули…

— Тогда и я не осталась в долгу. Плюнула ей в глаза и тоже послала подальше!

— И поделом! — ядовито засмеялась Кирица.

Старики сидели на стульях и глядели на усопшего. Неподвижный, холодный, Гогу лежал на столе. А бабы не унимались.

— Да замолчите же! Ведь душа его только теперь отошла, — говорила Тинка. — Если бы захватил черную неделю, во мрак попал бы на том свете, сколько бы свечек ни жгла Флорика!

Бабка Мариола добавила:

— Жаль, что вы не видели, как Гогу помрачнел, когда священник читал над ним молитву.

— Как это, мертвый помрачнел? — удивилась Кирица.

Аглая, войдя, вмешалась в разговор:

— И верно, мрачнеет покойник, раз ему читают отходную, он знает, что душе пора в последний путь.

— Что она говорит? Что говорит? — снова спросила Ликсандра.

— Ничего не говорит, глухая тетеря! — вспыхнула Тинка.

— Да, да…

— И не заберет же такую господь!

— Скорее вас он возьмет, нечестивицы!

Не будь здесь столько народу, наверно, поссорились бы кумушки.

К утру рабочие принесли пахнущий елью, свежевыкрашенный гроб. Одна из соседок белым полотном выстелила его изнутри. Под голову покойнику положили подушечку. В тот же день вдова отправила телеграммы родственникам в провинцию, чтоб приехали на похороны. Она не выспалась, и голова у нее была тяжелая. Едва смогла часок-другой передохнуть.

На третий день понесли Гогу на кладбище. Катафалк прибыл сразу же после обеда. Могильщики поставили гроб с телом к воротам. Явился и поп Недомерок с псаломщиком. Впереди шел мальчик с крестом. За катафалком семенила, рыдая, Флорика, ее поддерживали Аглая и Лина. За ними — некий Геннадий с женой и детьми, затем некий Ираклий, который жандарм, и, наконец, младший, Костел, официант на вокзале. Шествие замыкали Тилика с соседями. Кое-кто втихомолку вытирал слезы.

— На кого ты меня оставляешь, родной! На кого покида-а-ешь? — голосила жена портного.

— Бедняжка! — вздыхали вдоль заборов женщины.

— На кого меня покидаешь, ягненочек? На кого оставляешь?

Причитали и плакальщицы за ее спиной, громко выкрикивая:

— Кто ее пожалеет, кто приласкает? Кто ее пожалеет, кто приласкает?

Слушая их причитания, Флорика пуще заливалась слезами и выла, чтобы все слышали:

— За что наказываешь, боже, один он у меня был и в горе и в радости! Сердце ты мое!

Перед заведением Стере процессия остановилась, и священник покропил святой водой во все четыре стороны. Истово перекрестился и обернулся к толпе, произнося глубоким басом:

— Отпусти, господи, прегрешения почившему рабу твоему!

Родичи побросали мелкую монету стоящим на обочине детишкам.

Вдова все кричала:

— Гогу! Гогу! Ушел ты от меня, Гогу! Оставил одну-одинешеньку! Лучше бы меня забрал господь, чем тебя!

Плакальщицы громкими воплями перекрыли ее голос.

Ребятишки прогнали забравшуюся под катафалк кошку, чтоб не унесла с собой душу умершего и не превратила его в вурдалака.

Издалека с кладбища доносился звон колоколов. Процессия сделала небольшой крюк, прошла по Гривице и, наконец, направилась к месту вечного покоя. Когда засыпали могилу, вдова Гогу рухнула на землю. Священник молился за спасение души всех грешников, умерших без покаяния: «…и прости им, господь, все прегрешения и внемли им, ибо если и сошли с пути истинного, то были покараны и среди забот не ведали радости…»

После погребения все вернулись в дом вдовы на поминки.

Флорика откупорила несколько припасенных бутылей с вином. Выпил стаканчик батюшка, выпил и псаломщик. Пропели еще раз: «Упокой, господи, душу раба твоего!» — и ушли. Остались соседи — Аглая, Тилика, жена Стере и несколько каменщиков. Бабки расположились во главе стола. Рядом с вдовой сидели братья Гогу, скорбные, не подымавшие глаз от тарелок. Они говорили:

— Спокойный человек был Гогу, никого не толкал локтями.

— Взял его господь, он забирает к себе лучших!

— Коротать тебе жизнь в одиночку, Флорика…

Тилика искоса посматривал на нее, вспоминал их встречи у колонки. Заметил, что она умаялась, подозвал ее к себе:

— Присядь, пора и отдышаться…

Флорика опять в слезы:

— Горе мне-е…

— Не плачь больше, глаза выплачешь, — умолял парикмахер.

Аглая редкими зубами обгрызала индюшечью ножку, но и за порядком успевала следить — дергала за рукав то одного, то другого соседа:

— Не напивайся, не тревожь усопшего!

— Мертвые с мертвыми, живые с живыми! — бормотал Цулук.

Во главе стола перешептывались захмелевшие старухи:

— Ну вот, отделалась и она, бедняжечка…

— Как отделалась, Тинка?

Маргиола, вдова Миалы, выплюнула на тарелку мелкие косточки, вытерла губы и проворчала:

— Что знаете вы, дурехи? Бил он ее…

— Кто бил?

— Что она говорит? Что говорит?

— Да замолчи ты, не то услышат его родичи! — толкала в бок Ликсандру Кирица.

— Кто же, как не Гогу! Не он ли поймал ее с парикмахером?

— Ну и скажешь?

— Веревкой бил, спросите Аглаю…

— Да, слыхала, он был ревнив как черт, — подтвердила Мица.

— Картежник, бабник, горе-горькое его женушке…

— Продал свой дом на улице Матаке Мачеларул и все деньги в карты просадил. Как тут не махнуть на него рукой, не поискать другого?