Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)

Глава 22

Свой бой я проиграл. Вейл предоставил мне выбор без выбора, и я принял его игру. Вот только этот пройдоха с накрашенными глазами думал, что посадил на цепь талантливого мальчишку, а вместо него он получил тигра в человеческом обличье, для которого эта цепь всё равно что тонкая верёвка. Ты используешь меня, господин ректор, а я воспользуюсь тем, что у тебя есть, и всё равно стану свободным.

Ненавижу проигрывать, но умею. Я делал это неоднократно, если того требовала победа в большой игре. Так что я отдал этот бой максимально красиво, честно глядя публике в глаза, с полной выкладкой на последних секундах, но проиграл. Я мог взять его достаточно легко: боец с эмблемой третьей школы был крепким середняком с хорошей выучкой, но не более того. Даже не на пике формы я разобрал бы его за пару минут, не показав и трети спрятанного. Но сделка есть сделка. Я дал слово в судейской комнате, глядя на голову в соли и потёртые ножны. А слово нужно держать, ведь именно выполнение сделки показывает, насколько я управляем, и господин Вейл должен увидеть ровно то, что он сам хочет видеть. Загнанного в угол, но разумного ученика, а не дикого тигра, рвущего охотничьи порядки и опасного в своём безумии. О нет, охота на людей — это отдельный вид искусства, а мой полосатый брат научил меня терпению.

Гнуться я умею. В прошлой жизни я потратил на одну месть пятьдесят лет. Пятьдесят лет поклонов ниже положенного, лекарских одолжений людям, которых следовало травить, безупречной службы и терпения, от которого гниют зубы. Я улыбался на пирах убийцам, ставил иглы палачам, принимал подачки с рук, которые помнил по другим делам. Меня считали удобным. Полезным. Ручным. А потом моя месть созрела тихо, как зреет нарыв, и старая династия Небесной Империи кончилась вся, до последнего имени в поминальных списках, и историки новой писали потом, что она пала «от стечения обстоятельств».

Стечением обстоятельств звался Линь Ша, бывший раб, чьё племя вырезали по приказу старика Императора. Пятьдесят лет — и я вернул долг, вырезав чужими руками всех, в ком текла его кровь.

Так что да, я умею гнуться. Просто те, кто видел, как я гнусь, частенько умирали после того, как я распрямлялся.

Перед помостом меня провожала команда так, как провожают на бой, который считают моим по праву. Эйра, серая после своего поединка, но со светящимися от счастья глазами, сказала лишь одно слово: «Разбери». Дэмион молча стукнул кулаком о моё плечо. Лина показала два больших пальца и трибунный оскал. И только Алиса, державшая меня за рукав до последней секунды, вдруг наклонила голову тем самым своим движением птицы, ловящей то, чего нет в воздухе, и ничего не сказала. Совсем ничего.

Я унёс это молчание с собой на помост, как уносят камешек в ботинке.

Она видела. Не план — планы даже её Зрению не по зубам. Она видела, что я иду туда другим шагом, чем ходил все эти недели. Ничего, Морок. После объясню столько, сколько смогу; это, кажется, становится нашей с тобой валютой.

Бой я строил как хороший спектакль, с завязкой, нарастанием и развязкой, в которую поверит даже скептик.

Завязку зал знал наизусть и без меня: Алекс Доу, везучий калека из сорок седьмой, парень с когда-то сломанным ядром, который весь школьный турнир выигрывал «на характере» и лишь чудом. На турнире академии эту легенду я продавал уже всему графству, и сейчас она лежала на прилавке, готовая к употреблению; оставалось лишь сдуть с неё пыль. Первые две минуты я дрался ровно на уровне легенды: грязновато, цепко, на зубах, беря удары, которые «не успевал» разминуть, и отвечая ровно настолько хорошо, чтобы трибуны болели за меня. Трибуны болели: люди любят везунчиков, и они же их проклинают после поражения. После всех этих этапов в разломах и рекордного счёта за безродного из сорок седьмой болело полграфства.

Нарастание я подал через противника. Парень с дворянским гербом на плече, молодой бык на червлёном поле, дом из мелких, но старых, — дрался чисто и зло, хорошей столичной постановкой: работа вторым номером, встречные на мой шаг, локти закрыты, подбородок прибран. Учили его дорого и не зря. Я позволил ему поймать темп, а это отдельное ремесло — дать себя поймать так, чтобы ловец поверил в собственную ловкость. Раз за разом его связки приходили на четверть удара сердца раньше моих ответов, дважды его встречный доставал меня в скулу и в корпус, и оба раза я выбирал эти удары сам, как выбирают овощи на рынке: не гнилые, но и не такие, за которые переплачивают. Скула горела, рёбра ныли поверх старой трещины, тело ворчало на хозяина, устроившего ему этот театр. Терпи. Нам за него заплатят.

Публика приподнялась. Запахло сенсацией, и я им её дал, разыграв свою главную карту.

Его лоу-кик пришёл мне в левое бедро, обычный рабочий удар, из тех, что принимают на набитую ногу и забывают, и я его принял. Чуть-чуть не так. На волос глубже, чем надо, с креном, с перекошенным на долю секунды лицом, и дальше весь бой левая нога рассказывала залу свою маленькую историю. Я припадал на неё. Я разворачивался через правую там, где короче было через левую. Я дважды ушёл от размена, который выиграл бы, потому что выигрывался он с опорой на левую. К четвёртой минуте это видели трибуны. К пятой это видели ложи. К шестой — и я готов был поставить годовой заработок — это видел каждый, кто смотрел бой профессиональными глазами и делал заметки.

Смотри внимательно, Отто фон Крампф. Ты ведь смотришь, ты или твои люди, неважно. Ты охотник на людей, что ломает людей по суставам. Как говорил Хант — по суставу за приём. И сейчас весь этот помост крупными буквами пишет для тебя адрес: левая нога, барон. У везучего калеки из сорок седьмой есть старая недолеченная слабость, теперь ещё и задокументированная на глазах у всего графства, и на нашей дуэли ты пойдёшь на неё, как идёт щука на блесну, потому что твоё ремесло не прощает непрочитанных слабостей. Охотник, не проверивший подранка, — это не охотник, а самоубийца с лицензией. Ты проверишь, не можешь не проверить. Первую атаку ты построишь на левую ногу, или вторую, если ты осторожен, но построишь обязательно, всем весом, с полной уверенностью человека, бьющего в известное. И в эту секунду твоя уверенность будет стоить тебе того, чего стоит любая уверенность, взятая из чужих рук.

Читай, барон. Я писал это для тебя. Максимально разборчивым почерком, чтобы ты, жирная тварь, смогла это прочитать.