Страница 59 из 66
Маленький крыс, всеми забытый в своей карусели с мелочью, вдруг бросил стадо. Оно сбилось в бестолковый ком и на миг потеряло, за кем гналось. А крыс свалился на матку, используя свой фазовый прыжок. Прямо на горловой мешок, единственное её мягкое место. Вцепился всем, чем умел цепляться. На один удар сердца глотка забыла обо мне.
Мне хватило половины.
Я прошёл под её плечом, но не к горлу, а к постаменту, и хлопнул ладонью по кристаллу так, что егерская печать обожгла кожу.
Вспышка. Синевато-белый свет пробежал по линии печати, нашёл нужную эмблему, и над постаментом развернулся в воздухе знак сорок седьмой школы. Самый красивый знак из всех, что я видел за жизнь в этом теле.
И в ту же секунду в зал из противоположной галереи влетел Нортон.
Один. Без команды. Грудь ходила ходуном, а на скуле была свежая ссадина. Кулаки его от запястий до костяшек были одеты в тускло-серый металл, живой, сидящий на коже как вторая кожа. Он увидел свет над постаментом. Увидел мою эмблему. Увидел меня, оглохшего, с треснувшим ребром, у сияющего кристалла.
И усмехнулся.
Мы приняли одно решение, не сговариваясь. Он оставил команду и рванул в одиночку тем же полднем, теми же расчётами, зеркально до смешного. Разлом получил двух гонцов и выбрал победителя. На четверть круга, на сотню ударов сердца, но выбрал, и им стал я.
Тварь стряхнула с мешка Тень. Крыс отлетел серым лоскутом и растворился в тенях, обиженный, но живой. Матка развернулась к новой угрозе всей тушей. Драная мелочь, оставшись без пастуха и без строя, уже утекала по норам: солдаты чуют, когда штабу конец, раньше самого штаба. Райс отпустил левый сектор: его запасы энергии истощились, и огонь в устьях осел, оставив на камне обугленные корки. Тварям было плевать на кристалл и эмблемы. Перед маткой стояло свежее мясо, ещё не уставшее, и она раздула мешок для боевой октавы.
Очень зря.
Нортон не стал уклоняться. Он шагнул прямо в звук. Я видел, как удар смял его, как из носа плеснуло красным. Шагнул ещё раз, сквозь, как идут против ливня, и с третьего шага его окованный металлом кулак вошёл матке под челюсть с такой силой, что тварь размером с быка оторвалась передними лапами от пола.
Дальше было избиение, методичное, страшное и по-своему честное. Он не использовал техник, не тратил стихию на лезвия и копья: только кулаки в живом металле и вбитая с восьми лет наука бить туда, где заканчивается чужая воля. Мешок он разбил вторым ударом, навсегда, вместе с боевой октавой. Челюсть — четвёртым. Тварь, пережившая наш пожар, пережившая собственное разбитое войско, оседала под его руками кусками, и последним, что она увидела, были два серых кулака, сведённых над её затылком в один молот.
Хруст я не услышал: уши ещё были пережаты. Я его почувствовал полом.
Нортон выпрямился над тушей, стряхнул с кулаков тёмное и посмотрел на меня через зал. Металл стекал с его рук нехотя, втягиваясь под кожу, и я отметил это «под кожу» отдельно. Ферро казался жалким дилетантом в сравнении с этим парнем, что в таком возрасте уже начал трансформацию слияния со стихией. Глядя на это, я понял, почему он такой.
Я отпустил свои слуховые каналы, и мир вернулся звоном и капелью. Райс втянулся в мою тень, огонь в нём улёгся до уголька, но по нити тянуло тем же тёмным удовлетворением, что и у ямы. Тень вернулся в татуировку и с гордостью транслировал, что он великий охотник, и я был с ним полностью согласен. Вот именно из-за свободы воли слуги всегда лучше рабов. А я уже начал напитывать свою маленькую армию энергией из ядра.
— … честнее людей, — донеслось до меня окончание фразы. Он говорил спокойно, дыхание уже выровнялось. — Я же говорил. Разлом решил, и я опоздал. Претензий нет, Доу.
— Ты почти не опоздал.
— «Почти» — любимое слово проигравших. — Он подошёл к постаменту, глянул на мою эмблему в воздухе без всякого выражения, потом на меня. Взгляд задержался на моих рёбрах. Я держал корпус чуть косо, а от такого глаза это не прячется. — Она тебя достала?
— Трещина в рёбрах. Жить буду. И если тебе хватит баллов на финал, можешь не думать — они будут в порядке.
— Жаль. — На его губах появилось подобие улыбки, первое за всё знакомство. — Я рассчитывал на финал с тобой, но если третья не облажается, то шансов у меня нет. Теперь финала у меня нет, а долг за честную гонку есть. — Он двинулся к своей галерее, бросив через плечо тем же тоном, каким сообщают адрес: — Понадоблюсь — найдёшь двадцать третью и спросишь Нортона. Там знают.
— Нортон. — Он обернулся вполоборота. Я кивнул на тушу глотки. — Голова твоя. Забирай, по регламенту она чего-то да стоит.
Он посмотрел на гору мяса, которую только что разобрал руками. Потом на меня. И в его лице впервые проступило что-то совсем молодое. Удивление парня, которому со дна не подавали ничего и никогда.
— Половина, — сказал он. — Она тебя резала до меня. Я добивал подраненную, а со дна виднее, кто сколько вложил.
— Половина, — согласился я. — Но егеря пусть считают за полную, я хочу сразиться с тобой в финале.
Он задумался на несколько ударов сердца, а потом кивнул.
— Согласен, но за мной ещё один долг, Доу.
— Договорились.
Мы вышли из зала разными галереями, не прощаясь. Хищники не прощаются, хищники запоминают. Тень прислал образ: он, Тень, огромный, размером с гору, повергает глотку одним ударом лапы. Художественное преувеличение процентов на девяносто пять.
«Ты решил бой, — послал я ему честно. — Благодаря тебе мы выиграли».
Наверху, у врат, нас уже считали. Егерь с планшетом сверил мою эмблему, кивнул и сказал то, ради чего стоило пробежать этот ярус:
— Сорок седьмая — в финале. Вторая пара закрыла заход час назад. — Он глянул в планшет. — Третья школа по сумме баллов за испытания выходит в финал. Девятая снята по эвакуации.
Третья школа. Значит, всё-таки Рику не хватило баллов за убийство матки, и нашим соперником будет Эшберн. Кажется, я знаю одну красивую цинланскую девушку, которая этому подарку будет рада куда больше, чем всем цветам мира. Клянусь Небом, ледяная королева, я верю в твою победу…