Страница 57 из 66
Первые пятьсот метров яруса я прошёл быстрым шагом, вслушиваясь в то, как дышит камень разлома. Ярус изменился за два дня. После нашего костра и бойни на точках стая не ушла. Она осела вглубь, зализываясь, и теперь коридоры стояли не пустыми, а притихшими, что совсем не одно и то же. Пустой коридор молчит равнодушно. Притихший — внимательно.
Потом Тень нашёл первую развилку и послал образ: левый рукав, чистый. Бежим быстрее ветра. Я побежал.
Есть особый род удовольствия в беге по вражеской земле налегке. Тело, которому двести лет ставили дыхание и ша. Ядро, скрытое от чужих глаз до тлеющего уголька, и никого за спиной, за кого болит голова. Только скорость, камень и два духа при мне. Один стелется впереди серой струйкой мрака и пьянеет от собственной нужности. Второй идёт следом, в моей тени, и от него тянет сухим теплом, как от нагретой солнцем стены.
Лао Бай гонял меня по горным тропам ночами, без света, босиком. «Глаза врут, лапа не врёт», — рычал он, и я ненавидел эти ночи так искренне, как умеет ненавидеть усталый целитель, которому не дают спать. Понимание пришло позже, на войне: тот, кто умеет бежать в темноте по чужим камням, приходит туда, где его не ждут, и уходит оттуда, где ждут слишком сильно. Спасибо, брат. Опять ты был прав, и опять я говорю тебе это через миры.
Тень находил дорогу так, как умеют только духи и контрабандисты: не самую короткую, а самую проходимую. Дважды он уводил меня от прямых галерей, и дважды я на бегу успевал заметить, от чего именно. В первой стояли гроздья прыгунов под сводом. Во второй пол был перекопан свежими горбами: копатели ставили себе засеку.
Третью развилку он прочитал неправильно. Вины крыса тут не было. Так задумал тот, кто её готовил.
Крыс послал образ чистого прохода, я вошёл в галерею на полном ходу, и на десятом шаге пол ушёл. Не провалился, а вскрылся. То, что я принял за камень, оказалось коркой из спёкшейся слюны и панцирных обломков, а под коркой сидели они. Плоские, широкие твари с жвалами, как садовые ножницы. Ловчая яма. Стая, которую я считал разбитой, огрызалась с выдумкой умирающего, которому нечего терять.
Первый взял меня за голенище раньше, чем я осознал падение. Вырывать ногу я не стал: доспех духа выдержит его укус. Рванул вниз, к нему, обратив падение в удар, и вбил когти энергии в стык между головой и панцирем. Хрустнуло, и ядро подобрало смерть на лету. Жалкая капля, мелочь в моей ситуации, но крайне приятная. Второй уже смыкал жвала на моём предплечье, и здесь коготь был бесполезен: слишком тесно, слишком быстро, слишком много их лезло из вскрытого пола разом.
«Райс. Веером. Низом. Не задень меня».
Он ждал этой команды с самого начала движения, как ждёт спущенная тетива. Из моей тени хлестнуло пламя, и это был не тот жар, что тлел в нём под моей волей. Это был его собственный огонь, отпущенный на длину поводка. Злой, голодный, с прозеленью по краям, какая бывает у пламени, прошедшего через смерть и вернувшегося недобрым. Он лёг по полу галереи ровным веером, в ладони над камнем, ровно там, где копошилась тварь, и ровно на волос ниже моих сапог. С-ранг знал своё ремесло даже мёртвым. Знал, где заканчиваюсь я и начинается добыча. И самое главное — смерть забрала у него страх, и теперь вместо огненных стрел живого у меня был личный огнемёт.
Яма превратилась в жаровню. Плоские твари, созданные для темноты и сырости, горели омерзительно и быстро, лопаясь панцирями с треском каштанов. Я выдернул предплечье из слабеющих жвал, добил хозяина этих жвал коротким тычком в горло и, оттолкнувшись от стены, вылез из ямы. Стоя на краю обрыва, я смотрел, как призрачное пламя пожирает тварей, а в моё ядро медленно идут новые капли силы.
По нити от Райса прикатило то, чего я не ждал. Удовлетворение. Тёмное, глухое, но настоящее. Так радуется мастер, которому наконец дали работать по специальности. Ненависть никуда не делась. Просто на минуту она нашла себе выход честнее, чем грызть поводок.
«Хорошо, — сказал я ему. И, потому что честность раба оплачивают честностью господина, добавил: — Так глядишь и станешь кем-то посерьезнее».
Огонь нехотя втянулся обратно в тень, облизнув напоследок стену, и мы побежали дальше.
Тень встретил меня на выходе из галереи с образом настолько пристыженным, насколько вообще способен устыдиться дух, для которого стыд ещё новинка. Пустая миска, перевёрнутая. «Виноват». Я послал ему в ответ образ ямы, объятой пламенем, и поверх — спокойствие. «Не ты один в этой шкуре. Работайте в паре. Ты глаза. Он стена огня, когда глаза не успевают». Крыс подумал. Потом прислал новый образ, деловитый: он впереди, огненный человек сзади, между ними я. Строй. Маленький кровожадный штабист набросал мне боевой порядок из двух душ, и порядок был грамотным. Недаром он был вожаком стаи.
Дальше мы шли этим строем, и ярус научился нас бояться.
То, что вылезало на тропу само, умирало на скорости, и теперь у меня было чем убивать помимо когтя. Тень находил, я решал, Райс жёг то, что не стоило моего касания. Гроздь прыгунов, которую в прошлый заход я обошёл бы, теперь осыпалась со свода горящими комьями. Райс подпалил их гнездо снизу, и они падали на камень уже мёртвыми, не долетев до меня. Копательские горбы, засеку поперёк удобного коридора, я обходить не стал. Послал огонь в норы, и копатели полезли наружу обваренными, прямо мне под коготь. Разлом кормил меня щедро: глубина, свежая кровь, страх притихшей стаи, разлитый по коридорам, как туман. Ядро подбирало каждую смерть — восемнадцать процентов, двадцать, двадцать два.
Один раз Тень прислал образ настолько аппетитный, что я почувствовал его слюну как свою: жирная одинокая тварь в тупичке, никем не охраняемая.
«После, — послал я. — Сначала задача».
Ответом было страдание. Чистое, беспримесное страдание маленького гурмана, которого протащили мимо накрытого стола. Райс, кажется, послал ему что-то вслед. По нити прошла короткая тёплая рябь, похожая на сухой смешок. Двое мёртвых спелись быстрее, чем спеваются двое живых. Общая работа роднит и по ту сторону.
К сердцу яруса я рассчитывал выйти процентах на тридцати, и для того, что я собирался там встретить, это было мало. Но тридцать куда лучше двадцати, а два духа в связке стоили дороже пяти лишних процентов. Я знал, что она будет там. Знал с той минуты, как Вейл сказал «сердце яруса». Старый интендант, потерявший армию, не уходит из крепости. Он садится на самый ценный склад и ждёт, когда придут забирать, чтобы убить того, кто виновен в его бедах.