Беспощадный целитель. Том 7 (СИ)

Глава 19

Он смотрел на меня через плац. Спокойно и без вызова. Точно так же он смотрел с возвышения в первый день, когда изучал местность перед этапом. Только теперь местностью был я. Что ж, я отвечал ему тем же взглядом, ведь двойное дно всегда узнаёт двойное дно. Мы оба отработали этап вполсилы напоказ, оба прятали лучшее от егерских глаз и оба знали это друг про друга без единого слова. Внизу, в гнездовом ярусе, куда не достают камеры и птица, кому-то из нас придётся показать спрятанное.

За его спиной двадцать третья сворачивала строй. Без суеты и лишних слов, на коротких командах. От этих команд пахло казармой покрепче, чем от иного гарнизона. Пусть парень не был капитаном, но моё чутьё говорило о том, что все они ходили под этим спокойным парнем с правого фланга, и жребий только что назначил нам с ним общую темноту на двоих.

Тёмная лошадка кивнула мне — на волос, из вежливости хищников. Я кивнул в ответ. Команды распустили, дав нам день на восстановление. Лагерь взорвался голосами и ставками; чьи-то поздравления я принимал не слушая, и сквозь этот шум первой до меня добралась Эйра. Она не стала отводить меня в сторону — просто встала так, что её спина отрезала нас от плаца, а голос уронила до той громкости, на которой слова доходят ровно до одного собеседника.

— Алекс, мне важен только финал. Порядок бойцов подаётся вслепую.

— Подаётся капитаном, и это у нас ты, — согласился я.

— Но сделка есть сделка. Я официальный командир, но советуюсь с тобой. Эшберн выйдет первым номером. Он всегда выходит первым, это у него вместо родового герба. — Она смотрела мне в лицо, и в глазах её не было просьбы. В глазах её был список, в котором осталась одна строка. — Мне нужен первый слот, Алекс. Что бы ни насчитала твоя умная голова.

А вот она как раз считала. Эшберн был самым тяжёлым бойцом финала. Ставить против него Эйру означало отдавать сильнейшую фигуру в самый рискованный размен. Ставить другого было ещё хуже. Так я мог сберечь фигуру и потерять человека, потому что для Эйры это не размен. Это та дуэль, ради которой она шла через весь турнир: официальная, по кодексу, при трибунах. Право Меча и Чаши в чистом виде. Победит она — и никакая семья не сделает вид, что поединка не было.

— Он твой, партнёр. Первый слот уходит тебе, но до финала ещё гнездовой ярус, и если ты сожжёшь там хоть на каплю больше необходимого, то я пересмотрю порядок. Мне нужно, чтобы ты была в полной силе, а не твоя гордость на остатках ядра. Размажь этого парня.

— Договорились. Я смогу! — Она уже разворачивалась, но на полушаге остановилась. — Алекс. Спасибо.

— Не благодари. Я просто очень хочу посмотреть на его лицо, когда его невеста втопчет его в лёд. И да, Эйра. Яйца лучше заморозь ему, а не мне.

— Я подумаю, Алекс, а его лицо я увижу первой в очереди, — сказала Эйра, и в голосе её на секунду прорезалось то, что она прятала лучше любых техник: злая и очень молодая ненависть. — Очередь начинается за мной.

Лина нашла меня через минуту, держа телефон в здоровой руке и с лицом человека, увидевшего привидение в бухгалтерской книге.

— Мертвец. Ты видел, что творится с графиками ставок? На нас уже дают всего один к четырём. Было один к пятнадцати! Кто-то ставил на нас по пятнадцать, и сейчас этот кто-то… — она посчитала в уме и присвистнула, — очень богатый человек.

— Или очень богатая, — сказал я раньше, чем прикусил язык.

— Что?

— Ничего. Радуйся, Колючка. Ты теперь фаворит. Привыкай к любви и ненависти публики.

Где-то в столице, за много километров отсюда, Мира пересчитывала выигрыш по анонимным счетам: мои деньги, поставленные на меня моей женщиной через подставных людей. «Я поставила на тебя всё, что было», — сказала она мне ночью по телефону, и я тогда услышал признание. Зря. Это был финансовый отчёт. С этой женщиной следовало держать ухо востро даже в нежностях. Небо, но как же она прекрасна! За её суть, собственно, я её и… ладно. Об этом потом, а пока надо просто лечь и поспать. Организм уже откровенно говорил мне, что нужно срочно отдохнуть.

Хант перехватил меня у палаток, когда лагерь уже расползался по хозяйству. Отвёл на два шага в сторону — у него это заменяло гриф «не для протокола» — и тут же заговорил без предисловий:

— Слушай внимательно. Двадцать третья школа — это то, что должны были сделать из вас. Но вы собраны из всех подряд, а там дети работяг со сталелитейных заводов, дисциплина казарменная. Их набирают из тех дворов, где детей учат сначала бить, а лишь потом читать. Нортон у них не капитан, но команда слушается его беспрекословно. Погляди внимательно сам, если ещё не заметил.

— Заметил.

— Теперь то, чего ты не заметил. — Сигарета перекочевала в другой угол рта. — Парнишка действительно управляет металлом, знакомые достали его школьные бумаги. И по ним его ранг D-плюс, но бумагам его школы я верю меньше, чем нашим. И ещё судимость, но запись зачищена. Чищеные записи, Доу, стоят куда дороже грязных: грязную оставляют, когда всем плевать, а чистят, когда кому-то не плевать. Кому и зачем — узнать не успею до вашего захода. Но ты же не хуже меня понимаешь, что просто так никто не будет прикрывать пацана D ранга, а значит, там есть какая-то тайна, а я их ненавижу.

— Понял. Что-то ещё?

— Ещё? Доу, внизу нет егерей. Да, за вами отправят охрану, но она вмешается только в крайнем случае. — Хант посмотрел на меня своим фирменным взглядом старого тигра, которому лень объяснять очевидное. — Для него нет охраны, и для тебя нет. Делай с этой информацией что хочешь, но ты должен выиграть этот сраный турнир, если хочешь жить.

Он ушёл, а я остался стоять с новой порцией информации в голове, которая уже толком не влезала в мою голову. Металлист. В прошлый раз, когда я дрался с металлистом всерьёз — с Ферро, на финале школьного турнира, — у меня внутри едва не проснулось то, чему просыпаться нельзя. Ферро был гильдейским выкормышем с жидкой сталью и понятными приёмами. Нортон был тёмной водой с чищеной биографией, и драться с ним предстояло в темноте, без свидетелей, на дне разлома. Идеальные условия. Вопрос лишь — для кого. Ответ на этот вопрос пришёл сам. Пешком.

Нортон подошёл, когда я проверял снаряжение у палатки, — один, руки на виду, шагом человека, который хочет, чтобы его увидели издалека. Вблизи он оказался старше, чем выглядел через плац: не годами, а глазами. Такие глаза я встречал у молодых ветеранов, которым пришлось повзрослеть за одну плохую ночь и которые с тех пор не видят смысла играть в возраст.

— Доу. Есть важный разговор. Всего две минуты.

— Говори.