Страница 88 из 125
Но мне пришлось взять себя в руки. Потому что был еще один человек, который должен был знать о случившемся. И я набрал брата.
Я набрал его номер и прижал телефон к уху, глядя на пустую кровать, которая теперь казалась мне могильной плитой. Пальцы дрожали, но я заставил себя дышать ровно. Не имел права раскисать. Не сейчас.
Ян ответил после второго гудка. Коротко, сухо, как всегда.
Он знал меня лучше любого. По голосу, по паузе, по тому, как я дышу в трубку — он считывал меня с полуслова. Мы были разными, как лед и пламя, в нас не было общей крови. Но я знал: что бы ни случилось, он будет рядом. Даже если при этом состроит свою вечную кислую мину и скажет какую-нибудь гадость.
Яна боялись всегда: соседи по улице, ребята в начальной школе и страшей, просто малышня на площадке, да и взрослые, считавшие, что ребенок должен уважать их, а не слать.
Он умел одним словом поставить человека на место так, что тот потом неделю заикался. «Пошел нахер» в его исполнении звучало не как грубость, а как приговор, как клеймо, как будто тебя публично раздавили и растерли по асфальту.
Ему не перечили. С ним не спорили. Его боялись.
А я знал другого Яна. Я воспитал его, сумел немного смягчить, и объянить основы этой жизни.
Я знал, как он, младший, несмотря на все свои колючки, прикрывал нашу семью в школе, когда над девчонками смеялись за то, что они слишком мягкие и доверчивые. Как он, еще совсем пацан, выходил вперед с крепко сжатыми кулаками и шипел: «Еще раз тронете мою семью — пожалеете». Как он забирал себе чужие тычки и удары, лишь бы наши не пострадали от задир.
Но до этого этот мальчишка был слишком гордым, слишком независимым, слишком израненным, чтобы открыться людям, даже тем, которые хотели ему добра. Он не верил никому. Кроме меня. Долгое время.
Я знал, что его характер — это броня. Что под ней прячется мальчишка, которого жизнь ломала с самого рождения. Которому в детдоме внушили, что чувства — это слабость, что слезы — для девчонок, что мир — это джунгли, где или ты хищник, или ты жертва. Он выжил. Научился рычать раньше, чем улыбаться. Научился бить раньше, чем обнимать.
Но я помнил, как он в первую ночь в приемной семье пришел в мою комнату и лег на пол рядом с кроватью, просто чтобы быть ближе.
Поэтому, когда мне нужно было сообщить Мире, я выбрал сделать это через Яна. Не потому что не хочу брать на себя эту боль. А потому что боюсь, что мой голос сорвется, и я скажу что-то не то, и сделаю еще больнее, чем уже сделал.
Я сказал ему на выдохе одно: «Приезжай. Мальвина умерла.»
И он сказал ждать…
Я потерялся во времени, меня пытались прогнать, но я продолжил сидеть у палаты. Ее палаты… И вдруг я увидел ее сестру.
Мира бежала. Она неслась по коридору так, будто за ней гналось все горе этого мира, а она пыталась обогнать его, успеть раньше, чем оно настигнет. Ян шел следом, но отставал, словно давал ей возможность добраться самой, осознать, принять.
— Мира! — крикнул я, но она не услышала.
Или услышала, но не остановилась.
Она влетела в палату раньше, чем я успел схватить ее за руку. Дверь со стуком ударилась о стену. И я услышал, как мир оборвался.
Сначала — тишина.
Такая плотная, что уши заложило.
А потом — звук, который я никогда не забуду.
Не крик. Не вопль. Нет. Это был вой. Низкий, гортанный, тягучий, как будто из нее вытягивали жилы. Так воет израненная волчица, когда находит пустое логово, где еще вчера копошились ее детеныши. Мира упала на колени, не дойдя до кровати. Упала, как подкошенная, и завыла, раскачиваясь вперед-назад, обхватив себя за плечи.
— Мальвина… Мальвина… — повторяла она сквозь вой, и это имя теперь звучало не как молитва, а как проклятие. — За что? За что, а⁈
Я замер в дверях, не в силах подойти. Я не имел права. Я был тем, кто вел машину. Тем, кто отвлекся. Тем, кто лишил ее сестры. Моя вина стояла между мной и этой воющей девушкой, как бетонная стена. Я не мог к ней прикоснуться.
Но Ян мог.
Он вошел следом. Медленно, спокойно, как входят в клетку со зверем, зная, что зверь не тронет. Подошел к ней сзади, наклонился, и я увидел, как его руки, сильные, сбитые в костяшках пальцев от вечных драк, сомкнулись вокруг нее.
Он не стал гладить ее по голове, не стал шептать успокаивающих глупостей. Он просто рванул ее вверх — резко, рывком, так, что она вскрикнула от неожиданности, и прижал к себе.
Крепко. Так крепко, что у нее перекрыло дыхание. Она попыталась вырваться, ударить его, оттолкнуть… куда там. Он держал ее, как держат самое дорогое, что есть в жизни, когда боятся потерять. Она забилась в его руках, выкрикивая что-то нечленораздельное, а он молчал. Просто стоял и держал. Принимал на себя весь этот ураган, всю ее боль, все ее слезы, чтобы хоть немного облегчить ей ношу.
Я смотрел на них и вдруг понял то, чего не замечал раньше. Ян смотрел на нее так, как никогда не смотрел ни на одну женщину. В его глазах не было ни привычной стальной пустоты, ни колючей злости. Там было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Смесь отчаяния, нежности и боли, той самой, которую он всегда прятал под броней и которую сейчас не мог спрятать, потому что она была сильнее его.
Я видел, как его ладонь легла на ее затылок, как он прижал ее лицо к своей груди, как на миг закрыл глаза и сделал глубокий вдох, будто вбирал в себя ее запах, ее боль, ее саму, целиком.
— Тише. — сказал он ей: низко, хрипло, почти неслышно. — Я здесь. Я рядом. Ты не одна.
И Мира, которая секунду назад выла как раненый зверь, вдруг обмякла в его руках. Рухнула головой ему на грудь, вцепилась пальцами в его куртку, словно он был единственным, что удерживало ее на этой земле, и затихла. Только плечи вздрагивали, и тонкие ниточки слез стекали по щекам на его футболку.
Я вышел в коридор. Мне было нечего там делать. Они были вдвоем, и это правильно. Пусть хоть у кого-то в этой чертовой больнице будет что-то живое. Пусть хоть кто-то держит на руках то, что еще можно спасти.
Ведь мои руки были пусты…