Слепые зоны

Глава 3

Глава 3

Глава 3

Вообще-то смешивать работу и личную жизнь было категорически не в моих правилах. Табу. Бетонная стена. Профессиональный кодекс чести, нарушать который я себе никогда не позволяла. Служебные романы редко заканчиваются чем-то хорошим — я насмотрелась на чужие ошибки ещё в университете, когда наш преподаватель по синхронному переводу, пятидесятилетний седой профессор с мягким голосом, ушёл к студентке третьего курса. Через год она бросила его ради его же аспиранта. А ещё через два он пил. Так что нет. Работа — отдельно. Личное — отдельно. Железно.

А уж отношения с клиентами — тем более. Клиент — это деньги, дедлайны, технические задания и взаимная вежливость. Не больше. Никогда не больше.

Но в Паше было что-то такое, что выбивало из привычной колеи. Какое-то глухое, спокойное мужское обаяние — не то, что бьёт в глаза, а то, что оседает где-то в груди, как тёплый камень. Внутренняя основательность без дешёвого пафоса и показухи. Он не пытался казаться лучше, чем есть, не сыпал дурацкими комплиментами, не строил из себя альфа-самца. От него веяло надёжностью —по которой я, видимо, сама того не осознавая, успела соскучиться. Я привыкла, что мужчины вокруг либо суетятся, либо играют, либо требуют. А он просто был. Стоял ровно, говорил спокойно, смотрел внимательно.

Поэтому, вопреки собственным железным принципам, долго думать я не стала и ответила согласием.

Правда, на первое свидание я шла во всеоружии — с заранее выверенной, почти отрепетированной речью. Я репетировала её перед зеркалом, пока красилась, и ещё раз — в такси, пока машина ползла через пробку. Мне было двадцать пять, и меньше всего на свете хотелось оказаться банальной разлучницей в чужой семейной драме. Мужчина под сорок, с успешным бизнесом, ухоженный, уверенный в себе... Шанс нарваться на любителя интрижек на стороне был слишком велик. А кормиться сказками про «мы с женой давно чужие люди и живём только ради детей» я не собиралась. Я таких сказок наслушалась ещё от подруг. И ни одна из них не закончилась хэппи-эндом.

Мы встретились в уютном ресторанчике с приглушённым светом. Небольшой зал, свечи на столах, лёгкий джаз из динамиков. Официант принёс нам напитки — я заказала белое вино, Паша — что-то крепкое, кажется, виски. И едва он отошёл, я решила не тянуть кота за хвост. Сложила руки перед собой в замок, посмотрела Павлу прямо в глаза и выпалила:

— Паша, я бы хотела сразу расставить все точки над «i», на самом берегу. Если ты сейчас женат и у тебя там семеро по лавкам — давай лучше закончим всё наше общение прямо здесь и сейчас. Быть любовницей, в лазить в чужой брак или стать той, кто разрушил чью-то семью, я не хочу. Ни при каких обстоятельствах.

Я ждала чего угодно. Неловкой улыбки. Попыток уйти от ответа. Раздражения — мол, что ты себе позволяешь, я тебе не мальчик. Привычной мужской увертки: «Ну, это сложно объяснить...»

Но Паша даже бровью не повёл. Он спокойно выдержал мой колючий, оборонительный взгляд. Опустил глаза на свой бокал — на секунду, не больше. И тихо, ровно произнёс:

— У меня нет жены. Я вдовец.

Эти слова прозвучали так просто и так страшно, что у меня мгновенно пересохло во рту. Весь мой боевой запал, вся напускная броня рассыпались в пыль за доли секунды. Я почувствовала, как краска заливает щёки — горячая, стыдная. В груди всё сжалось.

— Прости, пожалуйста... — выдохнула я, отводя взгляд. — Я... я не хотела. Правда. Я не знала.

Павел покачал головой. В его взгляде не было обиды — лишь бесконечная, застарелая усталость. Такая, которая не проходит после сна. Такая, которая въелась в кожу.

— Ты всё правильно сделала, Майя. Не извиняйся. Это мне, наверное, стоило сразу как-то обозначить ситуацию, чтобы не ставить тебя в неловкое положение.

Пауза повисла тяжёлая, густая. Я накрыла пальцами ножку своего бокала, не решаясь поднять глаза. Вино в бокале дрогнуло — или это у меня дрожали руки. Вопрос уже сам сорвался с языка, раньше, чем я успела его остановить:

— Давно?

— Уже два года, — глухо отозвался он.

Паша посмотрел куда-то в сторону — сквозь меня, сквозь стены ресторана, сквозь время. Словно заново проваливаясь в те воспоминания, от которых, наверное, пытался убежать все эти два года.

— Оля сгорела буквально за несколько месяцев. Рак. Она слишком долго молчала о том, что у неё что-то болит. Терпела, списывала всё на усталость, пачками глушила боль обычными обезболивающими, пока могла на ногах стоять. Говорила: «Ничего страшного, пройдёт, просто устала на работе». А когда мы спохватились и потащили её по врачам... было уже слишком поздно. Метастазы. Делать операцию не имело никакого смысла, хирурги только руками развели. Пробовали химию, но она не помогла. Организм просто сдался.

Он замолчал. Взял бокал, сделал глоток. Я смотрела на его руки — крупные, спокойные, с коротко подстриженными ногтями. Руки человека, который привык работать.

Его голос звучал почти бесстрастно — так говорят люди, которые выплакали всё до последней капли и выжгли эмоции изнутри, оставив лишь сухой протокол трагедии. Но за этим спокойствием чувствовалась такая бездна горя, что к горлу подкатил ком. Я вспомнила те сотни медицинских карт, которые переводила по ночам. Те же безнадёжные диагнозы. Те же проигранные битвы. Те же слова, которые я старалась передать максимально точно, потому что от них зависела чья-то жизнь.

— Мне очень жаль... — искренне, тихо сказала я.

И, не думая, осторожно коснулась пальцами его руки на столе. Просто коснулась. Легко. Не как женщина мужчину — как человек человека. Паша не отдёрнул руку. Наоборот, на мгновение накрыл мои пальцы своей широкой, тёплой ладонью. Он слабо, с горькой благодарностью усмехнулся. Не мне — скорее самому себе.

— Знаешь... Первые месяцы я вообще не мог прийти в себя, — негромко произнёс он, глядя куда-то на блики света в бокале. Виски в его стакане дрогнул, когда он повёл рукой. — Столько лет вместе, рука об руку со студенчества, и тут вдруг — пустота. Её просто нет. Возвращаешься в квартиру, а воздух будто выкачали. И с каждым днём всё отчётливее понимаешь: она уже никогда не вернётся. Мне тогда казалось, что на том кладбище я закопал в землю не только её, но и себя самого. Что моя собственная жизнь там же и закончилась, остался только механический набор функций: работать, платить по счетам, существовать на автомате.