Страница 10 из 12
Воодушевившись таким важным заданием, Дзиндзабуро проник на американский корабль и с триумфом привёз два документа, которые счёл важными государственными секретами.
Но случилась трагедия. Нет, лучше назвать это комедией. Когда содержание бумаг перевели, выяснилось, что одна – что-то вроде пословицы «Тихая река глубока», а вторая и вовсе была набором глупостей: «Англичанки хороши в постели, француженки – на кухне, а голландки в домашнем хозяйстве».
Говорят, Дзиндзабуро, узнав от этом, раскраснелся и даже затрясся от стыда и унижения. Синоби из Ига взбунтовались, мол, вот что случается, когда на дело отправляют ёнинов. Даже, как вспоминал Кёдзин, его добродушный отец скрежетал зубами, обвиняя во всем Савамуру. Ёнины, разбросанные по всей стране, вступились за него. Ведь любой мог оказаться на его месте.
Впервые за двести с лишним лет мирной эпохи иннины и ёнини встали друг против друга. К тому же дома Кога и Нэгоро стали откровенно презирать Ига-моно, якобы те совсем опустились, – и взаимные обвинения не знали предела. Гэнпати, понимая, чем это грозит, решил вмешаться:
– Только вот Савамура к тому времени уже бесследно исчез.
Дзиндзабуро сбежал. Чуть позже выяснилось, что одновременно с ним пропало более десятка ёнинов. Благодаря этому буря вскоре улеглась.
– Она дочь того самого Савамуры.
После такого постыдного провала Дзиндзабуро будто подменили: глаза ввалились, под ними залегли глубокие тени. Он стал походить на призрака. Гордый от рождения, он так сильно пал духом, что казалось – стыд убьёт его. Одно осталось неизменным: он всё так же был полон решимости. Любой ценой он хотел смыть позор.
– Я смою позор во что бы то ни стало, – бормотал он себе под нос.
А потом внезапно исчез, даже не сказав дочери, куда направляется. Жена умерла за несколько лет до этого, и девочка осталась одна. Видимо, Дзиндзабуро настолько потерял рассудок, что даже родной ребёнок стал ему безразличен. Гэнпати решил забрать Хину к себе, даже несмотря на возражения других ёрики.
– Да какой там позор? – усмехнулся Кёдзин, выслушав историю.
Синоби – это всего лишь инструмент. Нужно убить в себе все чувства и не беспокоиться о том, как видят тебя другие. Даже семилетний Кёдзин это понимал.
– Из поколения в поколение мы передавали искусство синоби. Но, видимо, незаметно для себя стали самураями.
Для ёнинов, живших на чужбине и умиравших там, так и не раскрыв своего истинного лица, опорой, быть может, служила эта непостижимая самурайская гордость.
– Кёдзин, прошу, позаботься о Хине, – закончил свой рассказ Гэнпати.
И с тех пор Кёдзин всегда смотрел за девчонкой. Но не из жалости. Просто так велел учитель. Он много раз пытался заговорить с Хиной, но та лишь кивала или качала головой. Поначалу Кёдзин подумал, что она немая, но нет – она часто коротко отвечала. Он тоже не придавал этому особого значения, решив, что и так сойдёт. Да и не хотелось ему об этом думать.
Гэнпати велел Хине вести обычную жизнь «светлых» Ига: утром – занятия письмом, после обеда – помощь по дому.
Это случилось через год после того, как Хина попала в дом Отова. Кёдзину сообщили, что она всё ещё не вернулась с занятий. Немного повозмущавшись, он отправился её встречать.
Вдалеке Кёдзин увидел Хину в окружении нескольких детей: четверых мальчиков да двух девочек, все старше неё. Он знал этих ребят – из семей иннинов, уже начали обучаться искусству синоби. До ушей донеслись оскорбления: мол, это из-за отца Хины теперь все презирают Ига-гуми. Но она лишь молча склонила голову.
– Чего молчишь?! – Один из мальчишек замахнулся на неё.
– А ну прекратите! – Кёдзин успел схватить его за руку.
– А… Это ты, Цугэ… Ну мы тут так… О своём разговариваем, – замялись они.
– Рты закрыли. Увижу, что пристаёте к ней, – прибью!
Лица юных иннинов побелели, и они, поджав хвосты, разбежались.
– Пошли, – коротко бросил Кёдзин, убедившись, что она не ранена. – Могла бы и на помощь позвать.
Кёдзин бодро зашагал к усадьбе, Хина поплелась следом, всё так же молча, не поднимая головы.
– Тебе настолько не хочется со мной разговаривать? – Кёдзин цокнул языком
– Н-не-а… Я, эт, правда…
– Чего? – Кёдзин остановился и обернулся.
Хина, зардевшись до кончиков ушей, зажала рот рукой и опустила голову.
– Камигата? – догадался он.
– Да… Все надо мной… – начала Хина.
В школе, куда ходят дети ённинов, её постоянно дразнят за говор. Якобы не должен самурай так говорить.
– Кажется, они забыли, что мы-то не самураи.
– Ещё… Отец строго наказывал не говорить по-камигатски.
Видимо, Дзиндзабуро, так сильно боявшийся позора, приказал Хине, когда они переехали в Эдо, не говорить на камигатском наречии, а если не получается – молчать.
– Не бери в голову.
«Забудь», – хотел продолжить он, но вовремя остановился. Узнать, что твоя семья – тайные агенты сёгуната, внезапно переехать в Эдо, увидеть, как отец сходит с ума… А потом он исчезает, а тебя отдают в чужую семью. И это всего-то за несколько лет. Неудивительно, что Хина не может принять свою судьбу и забыть отца.
– Но так говорю только я одна, – пробормотала Хина, поникнув.
– Ой, ну ты и зануда, а!
– Чего? Ты тоже из Камигаты, что ль?
– Не-а. Меня-то учат, чтоб я мог использовать говор любой провинции, – ответил Кёдзин с говором Ига, вставляя при этом камигатские словечки.
В Ига говорят как в Ямато или Ямасиро, а вот от Исэ речь очень сильно отличается.
– Ничего себе…
– Вдвоём не так страшно будет, да? – спросил Кёдзин, почёсывая затылок.
Хина тихо ахнула и застыла. Глаза её наполнились слезами, которые брызнули в стороны с порывистым кивком.
– Ну пойдём уже, а? У меня после обеда тренировка.
– А эт чего, сюрикен? – через некоторое время спросила Хина, глядя на Кёдзина снизу вверх.
– Чего орёшь, дура? Это сэнкэн.
– Его только один раз использовать можно?
– По-твоему, я их каждый раз подбирать должен?
– А сколько он стоит?
– Я ж почём знаю? Наверное, сто мон.
– Сто мон?! Ужас! Один бросок – шесть порций лапши! Может, лучше будешь лапшой кидаться?
– Ты совсем тупая? Кто лапшой кидается?! И вообще, ты, оказывается, та ещё болтушка.
Видя, как Хина тихо смеётся, Кёдзин выдохнул. Хоть некоторые на улицах Эдо и оборачивались на непривычный и забавный говор Камигаты, не подобающий детям самураев, их разговор не прерывался, пока они не дошли до дома.
Весной первого года Кэйо[33] наступил большой переворот. Кёдзина вызвал учитель и объявил:
– На этом твоё обучение заканчивается.