Страница 9 из 63
— Старый Император ушел в отставку вот уже лет десять как. — отвечает мне Госпожа Маленький Колокольчик, подняв глаза вверх, как будто вспоминая. — Как Тоба-тэнно стал Императором и женился на Госпоже Сёко из Фудзивара… вот с тех самых пор Старый Император по храмам живет. Иногда и в Исияма-дэру бывает. Там так красиво! Гладкая белая поверхность, огромная плита вместо земли! Как будто внутри дворца мраморный пол! А еще там особая статуя богини Каннон, она стоит в месте, скрытом от глаз паломников и к ней допускают только тех, кто светел душой и телом! Говорят, что она смотрит прямо в глаза и может благословить жизненный путь молящегося!
— Видел я ту статую. — улыбается Сякухати. — Ничего особенного. Статуя как статуя. В нише стоит.
— Возражу. — откликается Принц Рэндзи. — Я тоже имел удовольствие ее лицезреть и на меня она произвела глубокое и неизгладимое впечатление. Впрочем, я понимаю тебя, Нара, возможно, что Каннон не открывается всем подряд. А может она не являет себя тем, кто все равно не в состоянии оценить ее красоту? Кто знает…
— А… может там две статуи? — пытается спасти ситуацию Сидзуна-но Кими.
— … и одну показывают таким невеждам как я? — прищуривается Сякухати.
— Я-я не хотела ничего такого сказать!
Так за разговорами мы и не заметили, как принесли готовые блюда. После обеда, едва отдохнув — леди и Принц Рэндзи снова уселись в паланкины, носильщики крякнули, буси в красных доспехах выстроились вдоль дороги, подняв вверх свои стяги-нобори, я взгромоздилась на свою лошадь, проклиная чувствительную поверхность натертых за полдня бедер и мы двинулись в путь. Шли мы неспешным шагом и ближе к вечеру за поворотом, дорога вывела нас из лесной тени, и я невольно придержала коня.
Прямо под нами лежало озеро. Я упрямо называла его Бивой — так его назовут через много-много лет, и никто из моих спутников не поймёт, почему это имя кажется мне правильнее. Здесь его звали Оми-но уми, «море Оми», и я вынуждена была признать: местные не преувеличивали. Оно было огромным. Оно уходило на север, к невидимым отсюда берегам, и там, где небо касалось воды, всё сливалось в одну серебристо-сизую полосу, будто мир заканчивался и начинался заново. У самого края темнел остров — кажется, Тикубусима — и над ним кружили птицы, которых я отсюда не могла разглядеть, только угадывала по точкам.
Озеро было спокойным. Ветер, который гнал нас всю дорогу, здесь, на склоне, стих — и вода стояла так ровно, что в ней отражались облака, и облака были точно такие же, как в небе, до последней завитушки. Мне пришло в голову, что если бы я умела рисовать, я бы не стала рисовать храм. Как там говорят «дорога к храму важнее самого храма»?
Солнце уже опускалось к западу — за нашей спиной, за Хэйан-кё, — и свет его шёл по озеру длинной дорожкой, будто кто-то пролил в воду расплавленное золото. По этой дорожке можно было бы, наверное, дойти до самого горизонта, если бы у меня хватило смелости сойти с коня и пойти.
А над нами, на склоне, вцепившись в камень, стоял храм.
Я ожидала чего-то другого. Чего-то большего. В моём представлении «храм» — особенно храм, к которому ссылают принцев и в котором живёт отставной Император, — должен был быть похож на дворец: золото, лаковые колонны, широкие ворота, охрана. Исияма-дэра, Храм на Горе был другим. Старым, как дерево, из которого построили храм. Сперва мне показалось, что храм вырублен из камня, как пещерные монастыри далеко на Западе. Но нет: дерево. Тёмное, старое, почти чёрное от времени дерево, с темными крышами. Здания стояли прямо на камне, на белом, слоистом, как-то странно светящемся в закатном свете камне, который выступал из земли у самого входа в главный зал. Я никогда такого не видела. Камень был не фундаментом, не стеной. Он был — частью горы, которая просто вышла наружу, а люди очень давно пришли и построили на ней дом.
Несколько приземистых построек под тяжёлыми крышами прилепились к скале на разной высоте, будто ласточкины гнёзда. Над ними поднимались кедры — высокие, тёмные, старые, — и в закатном свете их стволы отливали красной медью, а кроны казались чёрным дымом, застывшим над крышами.
Слева от дороги, прямо в скале, была вырублена лестница. Широкая, каменная, с низкими ступенями — по такой удобно подниматься старому человеку, но неудобно спускаться молодому. Ступени блестели от влаги, хотя дождя не было уже несколько дней; я подумала, что камень здесь, наверное, всегда немного сырой, как бывает сырым камень в погребе.
Порыв ветра принес нам сладковатый аромат. Я повела носом — и поняла: это благовония. Их жгли наверху, в одном из этих приземистых зданий, и ветер, спускавшийся по склону, приносил этот запах вниз, на дорогу, прямо мне в лицо.
— Вот он, — сказала я вслух, сама не заметив, что говорю. — Храм на Горе.
Мицусада, ехавший рядом, посмотрел на меня и кивнул.
— Исияма-дэра, — сказал он просто. — Храм на Горе.
Я смотрела на озеро, на дымку, на каменную лестницу, на каменных львов внизу лестницы — и думала о том, что этот храм не зря поставили именно здесь. Не в столице, не на равнине, не у дороги. Должно быть тут очень красиво в период цветения сакуры… надо будет в следующем году с химэ приехать. А у самых ворот — кроваво-красный отблеск закатного солнца на обнаженных лезвиях. Нагинаты в руках у людей, что одеты как монахи. Еще одна славная континентальная традиция — боевые монахи.
— Гостеприимная Исияму-дэра. — пробормотала я себе под нос. — Посмотрим какую статую Каннон покажут нам…
— Что? — переспрашивает едущая чуть позади Бай Лин, тоже порядком уставшая от долгой дороги.
— Ничего. — я смотрю на «монахов» с оружием у ворот. — Нагинаты у них в руках, вот что.
— Ну так Старый Император тут, еще бы. — пожимает плечами она. — Я помню. Сан-сенсей. Момент слабости катаны — во время взмаха. Момент слабости копья-яри — когда отводят руку назад. Момент слабости нагинаты — во время смены рук на древке. — она приподнимается над седлом, выпрямив ноги в стременах и вглядывается вдаль. — Надо лишь дождаться, когда они сменят руки…