Страница 48 из 63
— Правда? — он догоняет меня и идет рядом, так как будто мы идем вместе, а не просто в одном направлении. — Дела, дела, проклятые дела, никто не может быть свободен от дел, да? Господин Корэмори, Министр Правой Руки занят делами, пишет указы о новых налогах, Господин Киемори, глава рода Тайра — тоже занят, день-деньской встречается с главами родов и семей. Госпожа Кагуя, которая говорит, что она всего лишь обычная и скромная женщина — занята чаепитиями и разговорами с знатными дамами двора… даже Госпожа Тайра-но Тиё, твоя подружка по службе у Фудзино-сан — и та занята. Так занята… — качает головой этот Сякухати, обогнав меня и развернувшись, продолжая идти спиной вперед и глядя мне в лицо со своей неизменной издевательской улыбкой.
— Госпожа Тайра-но Тиё очень занята. — киваю я, вспоминая усталое лицо Ичи в свой последний визит.
— И ты тоже занята. — вздыхает этот шут гороховый, продолжая идти спиной вперед и даже заложив руки за голову, как будто прилег отдохнуть на сеновал. — И зачем так много работать? Если все время работаешь — когда жить? Соловей в саду не работает, а поет, наслаждаясь закатом и спелой сливой. А у тебя — дела…
— А ведь ты наследный принц, Сякухати-сан. — говорю я ему, продолжая идти вперед и не обращая внимания на подначки. — Ты мог бы быть нашим Императором, с ума сойти. Как же прекрасно что этого не случилось.
— А уж я как рад! — расплывается он в улыбке так что глаза превращаются в узенькие шелочки. — Ведь иначе я тоже был бы жутко занят делами, совсем как Тобэтэй… он тоже весь в делах, день-деньской, да и по ночам тоже.
— … — я решила промолчать, чтобы не выдать себя неосторожным словом, сейчас только про Императора Тоба не хватало светскую беседу вести, чтоб ему пусто было… какого черта он к моей химэ прикопался, во дворце «райских цветов» готовых на все ради благосклонного взгляда правителя — сотни, если не больше.
— Хотя я слышал, что у него все же хватает времени чтобы наслаждаться цветами… лунной ночью. — голос его звучит безмятежно, но я останавливаюсь как вкопанная.
— Тихо, тихо, тихо Сан-сан. — говорит он, отступив назад на шаг. — Я не твой враг, успокойся. Ты же не будешь убивать бедного музыканта просто за слова правды? Ты так не любишь музыку? Признаю, не все мои мелодии одинаково хорошо, но все же… убери руку с меча.
Я опускаю голову и поспешно разжимаю пальцы, задеревеневшие на рукояти «Благословения Рэнки». И когда я успела их сжать. Сякухати смотрит на меня и качает головой.
— Знаешь что, Сан-сан? А давай-ка мы с тобой отойдём в сторонку, туда, где никто нас не сможет подслушать… скажем в Императорский сад. Знаю я там одну беседку… к ней никак незамеченным не подойдешь. А то ведь разговор у нас с тобой может пойти… сложный. — он смотрит на рукоять меча у меня на поясе и растягивает губы в улыбке. — А давай пойдем в ту самую беседку, где мы с тобой в первый раз познакомились?
— Второй раз раздеваться не буду. — предупреждаю его я.
— Да и не надо. — легко соглашается он. — Я и в первый раз все разглядел.
— Тск.
Дорожка к той самой беседке была одна, и это, я думаю, главное, что о ней нужно знать. Белый гравий, ровный, просеянный, без единой травинки по краям — шаг по нему слышно за десяток шагов. В середине лета он особенно горячий, если солнце успело в него вцепиться с утра; гравий под сандалиями прогрет так, что тепло идёт вверх через подошвы, и идёшь, как по чужому дыханию. Остальные дорожки в Саду выложены камнями и ступать по ним можно бесшумно, а эта — единственная — сделана именно так, будто кто-то очень хотел, чтобы каждый входящий был услышан. Или, наоборот, чтобы каждый входящий знал, что он идёт туда, откуда вернуться незамеченным не выйдет.
Императорский Сад — это отдельный мир, который построили для того, чтобы всё остальное казалось за его стенами мелким и случайным. Каждый камень здесь положен туда, куда его положили не просто так, а после того, как десять человек думали, куда его положить. Каждый поворот дорожки — чтобы открыть вид именно в тот момент, когда ты к нему готов. Каждое дерево — чтобы давать тень именно там, где нужно, и не давать там, где не нужно. Пруд вычищен так, что в нём видны и камни на дне и красные пятна на боках у карпов, которые днем прячутся от жары в тени кувшинок. Ирисы подстрижены ровно, но не под линейку — под живую линию, которую садовник видит во сне. Тут не бывает сухих ветвей. Тут не бывает сорной травы. Тут не бывает ничего, что не должно быть. Это вершина мира, и когда ты идёшь по нему, ты это чувствуешь каждой подошвой.
И служанки в бело-розовых косодэ с лепестками сакуры стоят, а прямо в Саду. Под большими зонтиками — бумажными, на бамбуковых спицах, такими широкими, что под каждым поместился бы небольшой стол, — стоят девушки в косодэ и с белыми фартуками. Зонтики расставлены по дорожкам с равными промежутками, как вехи. Под каждым — столик с закусками и напитками: чайник, кувшин с сакэ, чашки, сладкое на тарелках, умебоси, свежие фрукты на льду. Всё, что может понадобиться тому, кто идёт мимо. Не надо просить. Не надо искать. Надо только захотеть — и ты уже видишь, что за следующим поворотом тебя ждут.
Таково тут устройство мира. Здесь нельзя остаться голодным, нельзя остаться без чая, нельзя остаться без бумаги и тушечницы, если вдруг захотелось написать стихотворение, и нельзя остаться без компании, если вдруг захотелось поговорить. Всё уже здесь, всё рядом, всё в пределах нескольких шагов. В конце концов это Императорский Сад внутри дворцового комплекса. Отойди отсюда чуть дальше и даже во дворце ты можешь увидеть неприглядную картину, например, как какую-нибудь дворцовую деву бамбуковыми палками бьют по пяткам или истопника наказывают, еще дальше — за дворцовую стену и на улицах столицы увидишь людей в тряпье, а если выйдешь за городские стены, то в деревнях дети с голоду умирают в неурожайные года, а тут… протяни руку, повысь голос и рядом тотчас появится служанка с подносом.