Страница 20 из 63
— Подождите тут, сейчас я мазь принесу. — говорит Бай Лин, вставая. — Нам сегодня назад целый день ехать, если вы так поедете, то до Киото не доедете, сотретесь.
— Вот же… — откидываю подол в сторону и разглядываю покрасневшие и опухшие натертости. — Вроде вчера старалась не натереть, а что толку… а что за мазь?
— Яд гадюки и скорпиона в меду и лягушачьей икре. — не моргнув глазом заявляет Бай Лин. — Очень полезно. Пожалуйста подождите тут, я сейчас буду…
— Погоди. — останавливаю я ее. — А что там с остальными? Уже собираются? Как бы не опоздать…
— Как это вы опоздать можете? — недоуменно моргает Бай Лин. — Вы же Командующая процессией. Когда вы будете готовы — тогда все и выступят. А вам сперва позавтракать надо. И мазью намазаться… — так сказала Бай Лин и скрылась за дверью. Ушла за своей мазью, а я осталась сидеть на циновке с вытянутыми вперёд ногами, как кукла, которую усадили и забыли, и просидела так, должно быть, сотню вдохов, грустно изучая покрасневшие места на бедрах, периодически ощупывая их и морщась от боли — а потом в галерее послышались шаги.
Их было много, и шли они быстро, мелко, тем самым дворцовым семенящим шагом, который здесь означает вежливость, а по звуку означает панику: так бегут, когда бежать нельзя, а опоздать — нельзя тем более. И доски в галерее не успевали за ними — скрипели уже за их спинами, догоняя, и от этого казалось, что по галерее движутся не люди, а пролился стремительный ручей шагов.
— Такэда-сама, простите нас, сумимасэн, сумимасэн… — сказали из-за перегородки, сказали хором, слитно, и я даже не успела ответить «войдите», потому что перегородка уже отъехала.
Их было четыре, и у каждой в руках поднос, а на подносах всё было закрыто: лаковые крышки, куполом, одна на другой, так что я сперва увидела не еду, а только чёрный лак с золотом по краю — журавлей, и журавли эти были разные, большие и маленькие, летящие вдали, так что край подноса оказывался не краем, а небом, в котором они расходились по высоте.
Они расставили это передо мной на полу — четыре роскошных подноса, в комнате, где в нише стоял пустой кувшин из-под воды и где на стене была трещина, которую я вчера от скуки разглядывала перед сном, — такой контраст. Комната нищей, а подносы как знатной даме принесли. Четверо-из-ларца одинаковы с лица — принялись открывать крышечки, и открывали в соответствии с каким-то внутренним порядком, прямо целая процедура — старшая снимала крышку, держала её перевёрнутой, чтобы капли с внутренней стороны не упали на циновку, и передавала назад, и та, что сидела позади, принимала её двумя руками, — и так каждую.
Первым открыли рис — и из-под крышки пошёл пар, белый рис, шлифованный, тот самый, за который в городе платят как за шёлк, и лежал он горкой, каждое зерно отдельно, и над горкой этой воздух был живой. Тот самый из-за которого в будущем всему миру станет известно название «бери-бери», недостаток витамина «В»… но сладкий, да.
Потом мисо с горными грибами, ароматный пар от которого рот сразу же наполнился слюной. Потом юбу, так тут называют сладкую молочную пенку, свёрнутую тонкими лепестками. Побеги бамбука в тёмном соусе. Горные травы, семь или восемь сортов, и каждый в своей плошке, и каждая плошка размером с мой кулак. Умэбоси, столь любимые Соно-химэ, аккуратно выложенные на блюдце, темно-красные, сморщенные, как старушечьи кулачки. Соль отдельно, крупная, как речной песок. Кувшин с горячей водой, кувшин с холодной, чайник, чашка — и вторая чашка на случай, если я захочу пить из другой.
А последнюю крышку старшая сняла медленнее прочих, и я поняла, что это у них главный ход, приготовленный заранее. Цубакимоти. Два тёмно-зелёных листа камелии, глянцевых, жёстких, вырезанных так, будто их не сорвали, а выковали, а между ними — моти, белое, с розовым отсветом изнутри, где сквозь тесто просвечивала начинка. Их было шесть, и лежали они не в ряд, а вразброс, как если бы упали. И тут я села ровно, потому что цубакимоти — это весна. Камелия цветёт весной, и подают их весной, и все здесь это знают лучше, чем я, а сейчас середина лета, цикады звенят так, что уши закладывает. Значит, листья держали в соли всю весну и всё начало лета — или их доставали специально, из запаса, который берегли для кого-то очень важного, и этот кто-то не приехал, а я приехала. Но почему же вчера меня в дальнюю комнату определили?
— Простите нас, — сказала старшая, и глубоко поклонилась в догэдза, уперевшись лбом в циновку. И три остальные легли тоже. Как… интересно.
— Все чудесатее и чудесатее, как сказала бы одна девочка с далеких северных островов… — пробормотала я себе под нос, разглядывая натюрморт из четырех подносов и четырех мико, склонившихся в поклоне так, что я перепугалась за кожу у них на лбу — того и гляди отпечаток соломенного плетения останется вмятый…
— Пожалуйста, встаньте. — вздыхаю я, убедившись, что никто не собирается разгибаться по доброй воле. Четыре мико приподняли головы, но остались на коленях, готовые снова склонить головы.
— Еще раз нижайше прошу простить наше невежество, Такэда-сама… — пробормотала старшая из них.
— Невежество есть корень всех зол, угу. Кто так говорил? Не помню. — вздыхаю я. — И в чем именно ваше невежество выразилось, мои дорогие девочки? Не знаете, что жизнь суета сует и всяческая суета и что все есть иллюзия, суть майя, а страдания человека есть сущеглупость и тлен? С этой точки зрения и извиняться не за что, я такая же невежда, как и вы, а то и почище… — я задумалась, можно ли меряться степенью невежества или это как точка отсчета зеро — ноль и все. Отсутствие знаний не есть отрицание знаний… а с другой стороны есть отсутствие знания что земля круглая, что есть ноль и есть заблуждение что она имеет форму диска и стоит на трех слонах… наверное это и есть отрицательное знание.
— Мы не знали, — сказала тем временем старшая. — Настоятель не знал. Господин распорядитель не знал. Вас поместили сюда, а это последняя комната, и она… — она задохнулась и всё-таки договорила: — она для прислуги, Такэда-сама! Для чужой прислуги. Мы поместили вас в комнату для чужой прислуги! Прошу нас простить! — все четверо снова старательно упирают лбы в циновку, видимо стараясь разместить там отпечаток своих голов. Зря стараются, циновки тут упругие.
— Да ладно вам. — пожимаю я плечами, оглядываясь вокруг. — Не так уж тут и плохо. Вон и кувшин есть… правда воды там нет. И вентиляция в крыше, да… — я прищуриваюсь на солнечный зайчик что бесстыдно проник в комнату через прореху в крыше. Старшая мико ахнула.