Страница 16 из 63
Глава 6
Глава 6
Гостевой покой, отведённый нам с Бай Лин, оказался последним в галерее, судя по всему не самые почетные мы тут гости. Это было ясно и по тому, как здесь пахло: не сандалом, как в большом зале, а сыростью. А еще по тому, что в нише вместо свитка или фарфоровой вазы с цветущей веткой стоял просто пустой кувшин — из тех, в каких носят воду, и в нём, вероятно, днём держали воду. Скромно, думаю я, и тут же себя поправляю: скромно для них, а для меня, бывшей прачки, в самый раз, и, стало быть, жаловаться не на что, — однако легкая обида всё равно во мне шевелится, потому что Сидзуке, я знаю, отвели покои в главном крыле, подле западной галереи, откуда вид на озеро, а мне — последняя комната в конце, где коридор упирается в глухую стену и до выхода, если что, дальше всего. И я знаю, что случайностей в таких делах не бывает, местные крайне осторожно к статусу относятся и коли отвели мне покои в конце галереи, то и цена мне тут медный грош в базарный день. По крайней мере в их глазах… чьих? Кто тут принимает такие решения? Настоятель Храма-на-Горе или же какой-нибудь неведомый мне управляющий, эдакий аналог Масаши-сана из дворца?
Постелили на полу, как полагается последним из гостей, однако циновки свежие и сухие, поверх тонкое стеганное одеяло, вместо подушки принятое тут жесткое изголовье из полированного дерева, масляная лампа на стойке, и таз с водой, и вторая лампа, которую я сразу погасила — зачем жечь масло, когда все и так видно, а от запаха горячего масла мне не по себе. Бай Лин что-то проворчала про «потемки» и «вам-то хорошо, у вас глаза как у кошки, Сан-сан, а мне как? Наощупь?». Пришлось временно зажигать вторую лампу… действительно у Аяко очень хорошее зрение и в сумерках я вижу все, но меня раньше это никогда не удивляло. Может, потому что в сумерках по павильону Хризантем ходила только я и Ханами? Вспоминаю ее темные, серьезные глаза и легкую улыбку…
Свежее белье пахло травой. Бай Лин помогла мне развязать пояс и раздеться, хотя помогать не было смысла, однако это ритуал перед сном, точно так же как я сама обычно помогаю раздеться химэ, расчесать ее длинные волосы и протереть тело влажными полотенцами, а потом рассказать еще одну историю на ночь — о хитроумном Тануки и простоватом крестьянине Иваму или о сирабоси по имени Шахерезада, которая рассказывала даймё сказки, чтобы ее и ее сестру не казнили следующим утром, о буси из рода Беовульфов и о сыне наместника северных провинций по имени Гамлет, Принце Павильона Незаданных Вопросов.
Кто я такая, чтобы нарушать установленные традиции? Поэтому я позволяю Бай Лин развязать мой пояс и снять с меня одежду. Даже протереть меня влажными полотенцами… у нас в павильоне они были бы горячими, а тут — влажно-прохладные и прикосновение к коже скорее будит меня, чем вгоняет в сон. Как обычно она чуть замирает, стоит ей перейти к моей спине и осторожными касаниями протирает по краям, словно бы картину освежает. Что у меня… вернее — что там у Аяко на спине? Шрамы? Татуировка Старого Дракона между лопаток? Родимое пятно в виде карпа кои, стремящегося вверх по течению? Мне срочно нужно два больших зеркала, чтобы поставить друг напротив друга и наконец понять почему люди замирают, глядя на мою голую спину…
Наконец Бай Лин поклонилась и сказала, что тоже пойдет спать. Слугам тут постелили отдельно, в общих покоях для слуг и я бы оставила Бай Лин рядом с собой, неспокойно мне когда ее рядом нет, да и место незнакомое, но футона для нее тут нет, и я бы легко предложила ей лечь со мной… но непонятно как она сама это воспримет. И меня больше волнует не то, что откажется, решив, что я непристойности предлагаю, а то, что, решив это — все же останется, восприняв это как приказ. Так что я отпустила ее, а сама открыла дверь наружу, притащила мягкую подушку, подложив ее на полированное дерево открытой галереи и устроилась снаружи, глядя на большую, полную луну что нависает над храмом Исияма-дэра.
Середина лета на горе у воды, где стоят кедры выше крыш, полной тишины тут нет ни в полдень, ни в полночь, как только замолкают люди и ты привыкаешь к этой тишине — тут же начинаешь слышать что-то другое, регистром ниже и поражаешься тому, насколько богаты эти звуки, как будто в оперу пришла.
Днём-то здесь так звенело-трещало, что я едва слышала собственное дыхание, — а теперь лесные цикады смолкли, и после их треска кажется, что наступила гробовая тишина, но это тоже иллюзия, как и все здесь. Под этой тишиной, немедленно обнаруживается слой ниже, и ещё слой, и ещё, и каждый следующий — гуще предыдущего, как вода в глубокой бочке: слой за слоем, все ниже и ниже, глуше и глуше и каждый слой ниже — холоднее. Я слышу многоголосицу лягушек, их несметное множество, нестройный, никем не дирижируемый хор, а ниже хора — плёск, редкий, одинокий, от большой рыбины; а поверх плёска — где-то внизу, у камней, на которых построен храм, тонкая струя воды, и она капает с перебойчиком, не всегда в один такт, и по этому перебойчику можно, если долго слушать, понять, что время идёт.
Потом — галерея. Все мы спим, или делаем вид, что спим, но доски в этом храме полны памяти: они скрипят не тогда, когда по ним идут, а потом — через две секунды, через пять, догоняя того, кто уже миновал; скрипнет, подождёт, скрипнет опять. Кто-то кашлянул в дальнем конце и затих, и через минуту кашлянул опять, и по этим двум кашлям я понимаю, что это монах, что он стар, что он сидит, а не лежит. Кто-то прошёл ниже — там пол тяжелее, под ним не доска, а балка. И где-то за стенами спит или не спит Госпожа Сидзука, у которой окна на озеро, и в ее покое тихо так, что даже тишина не отзывается.
Я смотрю на полную луну и думаю о том, что и слух у Аяко отличный и видит она в ночи куда как лучше, чем средний человек… хорошее мне досталось тело, а вот воспоминаний почти нет. Помню лицо отца, когда он отправлял Аяко во дворец — обеспокоенное, серьезное. Помню что в ее ларчике есть тот самый матушкин гребешок, лежит там вместе с разноцветными камушками и засохшей веткой камелии, ее сокровищница… письмо от матери, пуговица из нефрита и заколка. Вот и все ее сокровища. Сердце отчего-то сжимается в груди. Бедная девочка, ты так и не выросла…