Страница 13 из 63
Глава 5
Глава 5
Тяжелая тишина нависает над нами, окутывает молчанием Алого Великана, Старого Императора, Принца Рэндзи, танцовщицу-сирабоси Сидзуку, дочку благородного рода Судзуно по прозвищу Маленький Колокольчик и конечно же меня, некую Такэда-но Аяко, в девичестве Кодама.
Легкий дымок поднимается вверх над коричневыми палочками благовоний, каменными статуями стоят у стен монахи со своим оружием, лезвия нагинат поблескивают в свете свечей и масляных ламп, на столиках остывает чай и нагретое сакэ, стоят нетронутыми рис и мисо с овощами, а по моей спине, между лопаток — пробегает капелька холодного пота.
Зал, в котором мы сидим, — не каменный, как я сперва подумала, а деревянный, и дерево это старое, темное, натертое за триста лет босыми ногами монахов и лаковыми сандалиями принцев до такого блеска, будто по полу прошлись маслом и сверху навели полировку; доски под циновками чуть отпотевают, и колени сквозь шелк чувствуют эту влагу. Середина лета, вечереет и жара стоит не плотной, удушливой стеной, а густой сыростью, как бывает в бане, где давно не топили, а воздух все равно помнит тепло.
Окна наверху открыты, но ветра в них нет, и от этого звук в зале не уходит, а висит, держится на месте, как дым от благовоний, и каждое сказанное слово остается здесь, никуда не уходит и никого не отпускает. Свет от масляных ламп и свечей в бронзовых подсвечниках неровный, дрожащий, и тени на лицах монахов, что стоят вдоль стен каменными статуями, ходят вверх и вниз, будто тени двухголовых демонов-они. Дальние углы зала не освещены вовсе, и там, в темноте, угадывается что-то — то ли склад седалищ и подушек, то ли еще один вход, то ли это просто игра теней. Благовония пахнут сандалом, и под их терпким ароматом угадываются другие запахи — старого дерева и лака, нагретого масла, пота и под всем этим еще один, едва разборчивый, какой-то травяной… наверное от циновок.
Слышно, как шипит фитиль в лампе в двух шагах от меня, тонко, потрескивая, будто кто-то в стороне разговаривает вполголоса; слышно, как один раз переступил монах у правой стены и пол под ним скрипнул, отчего-то мне становится легче все же эти монахи люди, а не статуи и не тени.
Слышно, как за стеной, в коридоре, кто-то кашлянул и как древко нагинаты ударило о пол там, где кому-то надоело держать оружие в одном положении, и он сменил руку… слабость нагинаты во время смены рук, так кажется, я говорила Бай Лин…
В зале так тихо, что кажется я вот-вот услышу дыхание всех присутствующих, но Старый Дракон не дышит, от него ни звука, только игра света в масляной лампе перед ним, и тень его, падающая на пол перед столиком, лежит неподвижно, точно вырезанный из черной бумаги зловещий силуэт. Никто не дышит сейчас в этом зале…
Тишина, начинает потихоньку давить на плечи, на затылки, на колени; воздух сверху — гуще воздуха внизу, во всяком случае, моя голова чувствует это так, будто мне положили на темя подушку и подушка эта — из войлока, медленно пропитывающегося водой и пригибающая меня вниз.
Надо что-то сказать, думаю я, но что? И стоит ли вообще говорить, может быть уже пришла пора действовать? Расстояние до желтой парчи за столиком на возвышении — примерно десять метров, ерунда, если прямо сейчас рвану с места — вряд ли меня смогут остановить, тем более что плечистые монахи со своими страшными нагинатами стоят за спиной у Ширакавы, а не перед ним. Если я встану, встану медленно, не торопясь, склонюсь как будто в поклоне снова, на самом деле готовясь к рывку — никто ничего и не поймет. Подумают, что решила оправдаться. Что решила просить милости у Старого Дракона. А я — наклонюсь вперед, нащупаю нож сзади за поясом и — рвану вперед! Не успеют они и вздохнуть, как я уже буду совсем рядом со Старым Императором, а мой айкути будет у его горла. Взять в заложники, повернуть к себе, завернуть руку за спину и прикрываясь его телом — попятиться к выходу? Я нигде не видела длинных луков-юми, все монахи вооружены одинаково — нагинатами, а значит у меня есть шанс. Или… или ко всем моим прозвищам тут прибавится еще одно. Цареубийца. Сглатываю. Выпрямляюсь, все ещё сидя на циновке, завожу руку за спину, нащупывая рукоять айкути. Что же… я пробовала в дипломатию, извини Ичи…
— Прошу прошения. — гудит голос рядом, и я вздрагиваю от того, что совсем забыла про Алого Великана, сидящего рядом. Он встает, поднимается медленно, но без той неуклюжей торопливости, которой обычно выдает себя большой человек в тесном месте; он поднимается так, как поднимается не воин даже, а гора, — сперва упирается ладонью в колено, потом выпрямляет спину, потом уже ноги, — и я вижу, как по залу проходит волна внимания: всех, кто сидел, — по всем; и всех, кто стоял у стен, как напрягаются руки на древках.
— Господин Инну. — продолжает рокотать Мицусада, он подбирает слова медленно, с теми самыми долгими паузами, которые положены беседе возвышенных людей, — и от этих пауз его фраза становится как будто бы прочнее, его слова ложатся друг на друга как каменная плита, на которую кладут ещё одну каменную плиту. И еще одну. — Смею заметить, что пребывание наше здесь — не мятеж и не война; мы выполняем приказ нашей наставницы, Госпожи Такэда, а Госпожа Такэда была назначена на эту должность самой Императрицей, что же до нас, то «Алые Нобори» — верные слуги законного и действующего Императора; ибо в этой стране только один законный Император и он же — действующий, и Три Драгоценности — Меч, Яшма и Зерцало — находятся в одних руках и стоят в одном месте, и то место — не монастырь.
Он не говорит: «Император». Он не говорит имени, тут стараются не называть Императора по имени, это может позволить себе Ширакава, но не сотник «Алых Нобори».
Но он говорит — «в монастыре Три Драгоценности не стоят», — и это намек, такой же точенный и отполированный, как лезвия нагинат, блестящих в свете свечей и масляных лампад.
В зале становится тихо, так тихо, что я снова слышу, как потрескивает фитиль в лампе, слышу, как у Судзуны-но Кими перехватывает дыхание. Почему-то я уверена, что этот чертов Сякухати прямо сейчас улыбается.