Код мессии

— Я их выключила, доктор Картер. Мы здесь одни. Только вы и я.

Низкий женский голос ударил его как током. Волосы на затылке встали дыбом.

— Какого дьявола вы здесь делаете? И кто вы, черт бы вас побрал?!

Темная фигура выступила на свет:

— Вы знаете, кто я.

Том замер возле рабочего стола. Страх ледяной рукой сдавил ему грудь. Человек был ниже его, но все же выше среднего роста. Атлетического сложения, с мощными плечами. Лицо, пожалуй, красивое, но обычное, даже неинтересное: тяжелая челюсть, тонкий нос и поразительные, какие-то кошачьи глаза — один голубой, другой карий. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — это вовсе и не мужчина, а женщина. Он вспомнил, что однажды уже видел эти глаза — на голограмме Проповедник! Сознание пронзила мысль: перед ним убийца Оливии. Страх вдруг исчез.

И в момент, когда женщина достала из своей сумки пистолет, его охватила ярость. Такая, какой он не ощущал ни разу в жизни.

Продолжая смотреть в глаза убийцы, Том пошарил рукой по столу, нащупывая клавиатуру.

Мария Бенарьяк подошла ближе к Картеру, взвешивая «глок» в руке. Пистолет стал легче — она выпустила восемь пуль в охранников, но в магазине оставалось еще девять патронов. Застрелить охранников в атриуме было совсем легко. А заперев снаружи дверь в больничный отсек, чтобы дежурная медсестра не проявляла излишнего любопытства, она получила доктора Картера в полное свое распоряжение.

Вблизи его синие глаза отливали арктическим холодом. Заглянув в них, она испытала разочарование и раздражение — в них не было ни раскаяния, ни страха. Ну ничего. Она заглянет ему в глаза еще раз, когда пустит в ход гвозди. А когда он умрет, она оставит сообщение, написанное его кровью: «“Во многой мудрости много печали”. Екклесиаст, 1; 18».

Она направила глушитель пистолета в голову Картера и улыбнулась. Вот он, момент торжества справедливости!

— Доктор Картер, возмездие за грех — смерть.

— И в чем же мой грех? — последовал вопрос. В голосе Картера звучало только одно — ярость.

Левой рукой она опустила сумку на стол, в правой продолжала держать нацеленный на Картера пистолет.

— В чем ваш грех? Я долго следила за вами, доктор Картер. Очень долго. Ваш грех в том, что вы желаете занять место Всевышнего. Вы не только вмешиваетесь в жизнь его созданий, вы посмели посягнуть на его Сына!

— Мое вмешательство спасает жизни! А сколько жизней отнял Проповедник?

Она улыбнулась, услышав эту дурацкую кличку, которую приклеили газеты. Ей нравилось, что он знает обо всех ее деяниях.

— Это были те, от кого требовалось очистить мир.

— Очистить? Хотите сказать, убить? И кто же это решил, что им следует умереть?

Она смахнула со стола все, что там лежало. Колбы, кюветы, пробирки с грохотом посыпались на пол. Странный белый инструмент с круглым резиновым наконечником, торчащим сверху, чуть не попал ей по ноге. Она измерила его взглядом и решила, что размеров стола будет как раз достаточно. Если не разводить ему руки в стороны на всю длину. Она извлекла из сумки гвозди — один за другим — и сложила рядком на столе.

— Это Господь решил, что они должны умереть.

— Какой еще Господь? — ядовито-насмешливо спросил ученый. — Хотите переложить ответственность на него? Да его не существует! Это мы сами придумали его, чтобы объяснить то, чего не можем понять. А теперь, когда наука дала нам знание, он нам больше и не нужен. Поэтому вы и хотите меня убить? Или вам просто нравится убивать, прикрываясь именем Господа?

Она достала из сумки веревку и молоток и положила их рядом с гвоздями, пытаясь унять поднимающийся в душе гнев. Она помнила, как важно сохранять над собой полный контроль, но этот разъяренный и наглый тип был совсем не похож на всех предыдущих ее жертв. Он не чувствовал вины и совсем не боялся своего палача. Он по-прежнему упрямо держался идиотской веры в свою правоту. И если она до этого момента сохраняла хоть какие-то остатки праведной беспристрастности, даже отрешенности по отношению к нему, то сейчас они исчезли. Она уже не могла холодно взирать на него лишь как на угрозу, которую следует убрать; теперь он вызывал в ней жгучую ненависть, поскольку был олицетворением всего, чего она боялась и что презирала.

— У вас есть выбор, — сказала она. — С которой руки начнем?

Злобное выражение в его глазах на секунду сменилось удивлением.

— О чем это вы?

Тут он посмотрел на гвозди, видимо, пытаясь понять, для чего они. Или, наоборот, стараясь не думать об этом.

— Как я уже говорила, я долго следила за вами. И знаю, чем вы занимаетесь. И раз уж вы пожелали получить власть и силу Христа, то вы умрете так, как умер он.

Она навела пистолет на его левую руку, повисшую вдоль тела.

— Я привяжу вас к этому столу и прибью к нему гвоздями обе руки и обе ноги.

Она не могла сдержать улыбки.

— Мне нужно проделать дырку для первого гвоздя. Пуля облегчит нам обоим эту задачу. Так с которой руки?

Наконец-то страх! Настоящий страх в этих яростных глазах! «Отлично. Вы уже не такой наглый теперь, а, доктор Картер?» И прежде чем он успел сделать что-то еще, она выстрелила.

— Черт бы тебя побрал! — вскрикнул он от боли.

Это было почти комично, как он дернулся и крутанулся вокруг себя, подхватив раненую левую руку правой.

Она испытала глубокое удовлетворение, когда увидела аккуратную дырочку в его ладони и кровь, стекающую на пол. Ученый, побледнев, смотрел на рану. Она подумала, что его может даже стошнить. Но когда он снова поднял голову, она не заметила следов страха в его глазах — лишь пристальный ледяной взгляд.

— Ты, сука чокнутая!..

Невероятно!

— Так вы и не думаете раскаиваться? — требовательно спросила она, желая, чтобы он сдался, уступил, прежде чем она его казнит, чтобы признал ее правоту.

Тут он засмеялся:

— Раскаиваться? В чем? В том, что хочу спасать людей?

Она шагнула вперед, уперев пистолет ему в висок. Они стояли теперь между двумя столами — рабочим и письменным.

— Это не ваши жизни, чтобы их спасать! Вы не в силах изменить то, что предначертал Господь, лишь потому, что вы так захотели! Люди должны заслужить спасение! Лишь Господь решает, кто будет спасен благодаря его чудесам, а не людишки вроде вас!

У Картера заиграли желваки на скулах — так он сжал зубы, чтобы справиться с болью в руке. И когда он вновь заговорил, то слова он словно выплевывал сквозь стиснутые зубы.