Код мессии

— Я хочу, чтобы ты не делала ничего. Тебе следует оставить его в покое, пока я не отдам тебе иной приказ. У тебя теперь другие задачи. Другие праведные убийства, которые требуют твоего опыта и умения; вот список, в этом конверте.

Мария сначала похолодела, потом вдруг почувствовала резкий жар.

— Это из-за того, что произошло в Стокгольме, да?

Бернард покачал головой:

— Нет, к Стокгольму это не имеет никакого отношения. Просто у нас теперь другие планы в отношении доктора Картера.

— Какие планы? Вы хотите передать дело Гоморре? Да у него никакого воображения! Он бы никогда не выяснил, чем занимается этот ученый! Это мне принадлежит право…

— Немезида! — прервал ее брат Бернард, повысив голос. — Праведное убийство доктора Картера отложено на неопределенный срок! Это приказ! Выполняй!

Она не верила своим ушам.

— Отложено? Но почему? Я требую, чтобы мне дали возможность встретиться со святым отцом. Уж он-то…

На сей раз ее перебил Хеликс:

— Все уже решено, Немезида. Отец Изекьель сам принял это решение. Так что не вмешивайся.

Она заметила, что брат Бернард зло уставился на Хеликса, крайне недовольный тем, что коллега пытается успокоить его подчиненную. Потом он повернулся к ней, разъяренный, что она посмела усомниться в его решении в присутствии Хеликса.

— Немезида, ты и так слишком увлеклась этим делом. Ты всего лишь оперативник. Все стратегические приказы ты получаешь от Внутреннего круга, от меня. Если ты еще раз посмеешь поставить их под сомнение, тебя отстранят от дела. Или даже заменят. Гоморра, может быть, не столь изобретателен, как ты, но он делает в точности то, что ему приказано. Ты у нас отнюдь не единственная незаменимая. Это тебе понятно?

Мария проигнорировала его и обратилась к Хеликсу, который, как ей показалось, был несколько обескуражен:

— Брат Хеликс, ты уверен, что это решение принял сам святой отец?

— Ты же слышала, что сказал брат Бернард.

— Можешь мне сказать, почему он так решил?

Хеликс пожал плечами и уже готов был ответить, когда Бернард, с красным от гнева лицом, вскочил на ноги и указал на дверь:

— Немезида, разговор окончен! Свои снимки и записи оставишь нам, а сама немедленно покинешь отель!

Мария резко повернулась к Поборнику Второго императива и, утратив свою обычную осторожность и сдержанность, позволила своим чувствам вылиться в ледяной взгляд. Этот взгляд был полон презрения. Она уже собралась уходить, когда заметила, что его маленькие глазки вдруг заморгали и скользнули в сторону.

Она повернулась к Хеликсу и, кивнув ему, попрощалась:

— До свидания, брат Хеликс.

— До свидания, оперативник Немезида, — кивнул он ей в ответ.

Она стремительно прошла мимо Бернарда и покинула номер.

В тот же день позднее. Лондон

В ту ночь Мария Бенарьяк не могла уснуть. Лежа — без одежды, голая — в своей одинокой постели, в Лондоне, она чувствовала себя раненым зверем. Она не могла припомнить, когда ей было так одиноко — с тех пор как ее увезли с Корсики. Спать она легла, как всегда, при свете, но сегодня, несмотря на горящие над ее головой четыре мощные лампы плюс еще шесть направленных, локального освещения, убирающих тени, она не могла изгнать мрак, клубящийся в голове.

До того как доктор Картер ушел от возмездия, отец Изекьель всегда приглашал ее к себе, обращался с нею ласково и с уважением. Она была его любимицей. Избранной. А теперь святой отец избегал ее, оставив все контакты с нею брату Бернарду, который ее и не понимал, и не ценил. И во всем этом виноват доктор Картер. Только уничтожив его, она сможет все исправить. В этом она уверена. Только тогда она сможет снова ощутить всепоглощающую любовь святого отца, только тогда будет знать, что ее ценят, что она — любимый член семьи.

Она протянула руку к столику и нащупала нож. От прикосновения к холодной стали клинка по телу прокатилась волна страха и возбуждения, волна, заглушившая снедавшие ее заботы и обещавшая освобождение. Пальцы сжали рукоять.

Она взяла нож и подняла его над головой. Осмотрела кривое лезвие и большим пальцем другой руки провела по его заточенному острию. Чуть нажала. Из ранки на пальце выступила капелька крови. Стараясь не моргнуть, она смотрела, как капля увеличивается в размерах, пока теплая кровь не сорвалась из ранки и не попала ей в открытый глаз.

Затем твердой рукой она передвинула нож ниже, туда, где виднелись свежие, едва успевшие зажить шрамы. Не глядя вниз, она прижала кривое бритвенно острое лезвие к правому бедру и начала медленно его покачивать, пока не пришла острая боль, пока не разошлась вспоротая кожа и из раны не начала хлестать кровь.

Это случилось за день до ее пятнадцатилетия, когда Марию внезапно вызвала к себе мать Клеменца, мать-настоятельница, возглавлявшая сиротский приют близ Кальви, на Корсике. Строгая и суровая матрона не сделала и попытки скрыть свою нелюбовь к Марии, когда та, нервно спотыкаясь, вошла в ее кабинет и остановилась перед внушительных размеров письменным столом. Мать Клеменца была толстой и носила толстые очки, которые, казалось, лежали на ее круглых, толстых щеках. Очки придавали ее глазам, с нависшими над ними тяжелыми веками, неприятное, злобное выражение. Она была похожа на гигантскую жабу, напялившую на себя пышные одежды и усевшуюся за столом в ожидании мух, чтобы их сожрать. А когда эта жаба остановила на ней свой взгляд и заговорила, девочке показалось, что ее острый розовый язык вот-вот вывалится из пасти и угодит прямо в нее, в Марию.

— Как тебе известно, дитя мое, отец Анджело приехал к нам с очередной инспекцией. После обхода приюта он потребовал, чтобы одна из девочек почитала ему. Он в башне, в библиотеке. Откровенно говоря, у нас немало более достойных девочек, и я предпочла бы послать к нему другую. Однако он потребовал тебя. Смотри же, это великая честь! Ты должна произвести хорошее впечатление, так что веди себя соответственно. Если же нет, я об этом сразу узнаю — и сама знаешь, что за этим последует.

Мария кивнула. Ей было прекрасно известно, какие наказания обычно назначает эта жаба: за годы, проведенные в приюте с момента, когда ее сюда подкинули в трехдневном возрасте, она тут знала все.

Тонкие губы жабы скривились в подобии улыбки, но глаза остались ледяными.

— Ну хорошо. Беги, он уже ждет.