Код мессии

— Да нет никакого Бога! Нет никакого естественного порядка! А если бы был, то эти гены не были бы столь редким явлением.

Изекьель снова засмеялся, истерическим смехом маньяка.

— Ты все еще ничего не понял, да? — кричал старец. — Ты еще не понял, зачем нам понадобилось убить тебя, причем сильнее, чем всех этих носителей зла — торговцев оружием, наркодельцов, поставщиков порнографии? Это были слабаки, они лишь отравляли мир, в котором мы живем. А ты со своей безбожной генетикой всегда угрожал изменить этот мир, изменить полностью! Даже сейчас, когда ты каким-то дьявольским образом смог использовать эти свои методы, чтобы заполучить гены самого Господа, ты все еще не в состоянии понять, насколько ты опасен!

Еще один толчок, еще более сильный, чем предыдущие, сотряс склеп, послышался грохот падающих камней. Но Изекьель не обратил на это никакого внимания. Он продолжал свою истерическую проповедь:

— Ты обладаешь огромным знанием, Картер, некоторые даже считают тебя гением. Но чтобы быть Богом, одного знания мало! Нужно еще обладать мудростью! Ты говоришь, что если бы Бог существовал, то эти гены не были бы столь редкими. Вздор! Это был бы мир, в котором каждый мог бы исцелять каждого и в котором никто никогда не умирал бы от болезней! Ты только представь себе такой мир, в котором не бывает никаких последствий содеянного! Мир с таким чудовищно огромным населением! Вместо рая на Земле это был бы сущий ад для всех живущих! Ни места. Ни еды. Никакого уважения к жизни и смерти и, естественно, к Всевышнему. Перенаселенная пустыня, полная пропащих душ, убежденных лишь в одном — в бесконечности жизни, наполненной страданиями.

Все еще с кинжалом в руке, Изекьель опустился на пол рядом с телом Марии. Он, казалось, не замечал нарастающего грохота под ногами. Взгляд Тома упал на веревочную лестницу, свисающую из расщелины в каменном потолке. Он начал осторожно продвигаться к ней.

— Скажи мне, доктор Картер! — выкрикнул старец. — Неужели стремление спасти свою дочь — всего лишь одно существо из всего моря людского! — дает тебе право играть роль Всевышнего? Неужели это дает тебе право создать ад на Земле? Ей было суждено умереть, она должна была умереть! И ты не имел права использовать свой ум, опыт и знания, чтобы изменить предначертанное! Это относится и к другим, которых ты спас своими богопротивными генетическими трюками!

Тут он наконец замолк — видимо, выдохся.

Том не удостоил его ответом. Он был уже возле самой лестницы. Ухватившись за нижнюю ступеньку, он подтянулся. Ярость его испарилась, и он не испытал вообще никаких чувств, бегло оглянувшись на сгорбленную фигуру старца, нежно обнимающего труп, — гротескная пародия на Pieta.[50] Разве что — некоторую жалость к этому погрязшему в химерах, сломленному старику.

Он успел добраться до пятой ступеньки лестницы и уже поднялся до половины расщелины, как услышал внизу шипение и треск прорвавшегося сквозь камни газа. Он посмотрел вверх. Медлить нельзя ни секунды. Он сжал зубы и продолжил подъем. Каждое движение доставляло ему неимоверную боль. Болела простреленная Марией кисть, раненое колено отказывалось сгибаться, лестница качалась, и он обдирал о выступы стен плечи и локти. Больше всего болели мышцы и суставы. Каждый мускул отзывался жгучей болью на его малейшее усилие, но он продолжал цепляться за веревочные переплетения и подтягивать тело вверх.

И чем выше он поднимался, тем сильнее и сильнее становился грохот внизу.

Вот наконец вверху мелькнул лучик света! Если только хватит сил туда добраться…

Неожиданный взрыв оглушил его. Секунду спустя его настигла волна раскаленного воздуха, ударившая снизу с такой силой, что оторвала его от лестницы и швырнула вверх. И он полетел, ударяясь головой о каменные выступы. Все его тело было одним горячим сгустком невыносимой боли.

А потом боль вдруг куда-то ушла. И не было больше никаких ощущений.

За минуту до этого Изекьель де ла Круа еще сидел и смотрел, как доктор Картер медленно исчезает в расщелине. Несмотря на то что под его ногами уже раскалывался каменный пол, Изекьель был совершенно спокоен — он слишком устал, чтобы испытывать какие-то чувства. Пусть себе убегает этот паршивец. Как только восстанет новый мессия, все эти кошмары не будут иметь ровным счетом никакого значения. Мария коснется руками пламени Священного огня, и настанет день Страшного суда. Всех безбожников, а не одного только доктора Картера, ждет кара. А он, глава праведных, обретет спасение.

Он подвинул тело у себя на коленях, желая сейчас только одного — отдохнуть. Взгляд его опустился на бледное, умиротворенное лицо. Когда же наконец откроются эти необыкновенные глаза? Он провел пальцами по ледяному мраморному лбу… Какая она была беззащитная, ранимая, когда он увидел ее впервые! Как жестоко обидела жизнь ее, еще не знавшую о том, что ей предначертано…

Он дотронулся до своей раненой руки. Поразительно! Рука уже почти зажила! Неужели этот проклятый доктор Картер действительно сумел каким-то неестественным образом заполучить гены Христа? Но он заблуждается насчет Марии. Мария родилась с этими генами! Они ее собственные по праву рождения. И что бы он ни твердил, Мария проснется, восстанет из мертвых. В этом нет никакого сомнения.

Внезапный грохот и рвущееся сквозь камень шипение заставили его вздрогнуть и обернуться. На его глазах в полу вдруг образовалась трещина — от самой стены с нишей для реликвий через весь склеп, прямо к нему, словно следуя предначертанному пути.

— Нет! Не сейчас! — закричал он, глядя, как трещина расширяется и подползает все ближе подобно гигантскому указующему и обвиняющему персту.

Он затряс тело Марии, крича: «Проснись! Проснись!» Потом выпустил его из рук и, шатаясь, поднялся на ноги.

— Мне еще рано умирать! — прошептал он, охваченный смертным ужасом. — Я еще не готов! Мы еще не готовы!

Но едва трещина добралась до его ног, он услышал взрыв — из темных глубин хлынула испепеляющая ярость самой Земли. Из трещины вырвался поток слепящего пламени, вертикальный столб ярко-белого света. Казалось, он возносится прямо к небесам. В полном ужасе, корчась в предсмертных муках, Изекьель вдруг осознал, что это белое пламя, что сейчас пожирало его, — есть самое прекрасное, что он когда-либо видел в своей жизни…