Мотылёк

Глава первая

Джиоллейдх попадает в цирк

Когда-то давным-давно

Его должны были украсть еще из колыбели — белокурый, кудрявый мальчишка был слишком хорош для мира людей. Но динни ши Гранат тогда был слишком далеко, меся туманы Ноября, а Креван не раз был отогнан прочь холодным железом, хотя он даже подходящего старика в клане нашел — тот заслужил добрую старость у людей. Обмен у фейри всегда честен — жизнь за жизнь, младенца на старика. Только подменить мальчишку, больше напоминавшего ангела, так и не удалось. Старшая сестра, нянчившаяся с Джиоллейдхом, никогда не нарушала наказ матери — всегда поперек колыбели мальчишки лежала кочерга.

Так он и вырос из колыбели, не утащенный в мир фей. Только фейри знали — их добыча никогда не пройдет мимо, и рано или поздно мальчишка из ласкового и в то же время слишком опасного Мая будет их. Гранат уже предвкушал, как Джиоллейдх будет только его — золото волос мальчишки дорого стоило. Это огромная удача. Впрочем, и Креван не спешил отказаться от Джиоллейдха, считая его своим. Да и остальные фейри зубы точили на мальчишку — Подать, назначенная им раз в семь лет, сама не оплатится, а вносить Подать своими жизнями фейри не любили. Не тут, когда так близок мир людей, которым не привыкать к быстрой смерти. Джиоллейдха ждала скорая смерть вместо какого-нибудь фейри. Большая честь, между прочим, не каждому человеку волшебный народ окажет милость отдать жизнь за себя.

Только мальчишке и второй раз удалось улизнуть от фей: когда ему исполнилось восемь, его украли путешественники из Бродячего народа — увели из дома, задурив голову, пообещав горы золота и славу, завели так далеко, что дороги домой Джиоллейдх больше никогда и не нашел. Да и звали его теперь не так — авен-туро хранят имена пуще зеницы ока. Око маг сможет восстановить, а вот жизнь не вернет никто. Звали теперь мальчишку с золотыми волосами, навсегда спрятанными под длинным черным платком, Дурнушкой, Эй-ты-там или Беги-сюда-быстро. Впрочем, в легкой, старой кибитке ему с авен-туро было суждено ехать недолго: уже через год чумазого, худущего мальчишку продали другим путешественникам — владельцам небольшого передвижного зверинца с разномастной труппой актеров в придачу. И уже тут Дурнушку стали готовить к будущей жизни: его ломали, его растягивали, его сворачивали в клубок, его делали гуттаперчевым и податливым, чтобы подороже продать в цирк.

Спустя три года мучений, научившись ухаживать за всеми животными зверинца, крутить сальто и делать кульбит, воровать деньги из карманов доверчивых зрителей и жонглировать булавами, Джи оказался в Имболке. Мальчишку привезли сюда на продажу. Так он впервые оказался в цирке — настоящем, выстроенном еще когда мир умел крутиться, добротном, немного вонючем из-за животных и неожиданно тёплом — не от пламени костра, а от огня, горящего в сердцах людей.

Именно тогда, на фестивале Имболка, где труппы набирали новых артистов, где показывали только что придуманные, еще не отработанные номера, обкатывая их на непритязательной публике Имболка, где заключались новые контракты и продавалось всё и вся, Джиоллейдх влюбился в полет и встретил свою судьбу.

Представление на фестивале шло, не останавливаясь, так много цирковых приехало. Вагончики заполонили все площади вокруг цирка, даже вырвались на часть улиц и парков, хорошо, что Леди Имболка снисходительно относилась к таким нарушениям.

Безлошадные экипажи привозили и увозили зрителей — фестиваль без остановки будет идти целую седьмицу, не меньше.

Джи почти сутки был на ногах — выступление их труппы поставили в разное время, и мальчишка весь день помогал таскать реквизит, выходил на манеж в репризе клоунов, помогал относить клетки с голубями и снова был на манеже, уже помогая их неудачному фокуснику — он был настолько стар и нелеп, что вместо аплодисментов вызывал смех, а то и получал тухлую капусту в качестве комплемента к выступлению. Униформисты уже предпочитали не высовываться далеко из-за форганга* при выступлениях их труппы — костюмы дороже, чем недовольство шпрехшталмейстера.

(Форганг — занавес в цирке, так же помещение за занавесом)

Уставший, вспотевший, в старом заношенном черном трико и головном платке, Джиоллейдх, тем не менее не возвращался в свой вагончик — он вертелся у форганга и смотрел все номера, запоминая и выбирая — его через седьмицу продадут, и он должен знать хоть кого-то, если ему повезет с возможностью выбора труппы.

А еще говорили, что сегодня будут выступать знаменитые братья Папийон, и Джиоллейд слышал, как гудел переполненный цирк в ожидании их знаменитого полета.

Джи надеялся, что ему удастся хоть одним глазком подсмотреть их выступление.

Вот и сейчас, оттащив в уличные загоны свору собак и проследив, чтобы вместе с ними не пробрался какой-нибудь приблудный боуги, он спешно вернулся за кулисы, подглядывая в узкую щелочку форганга за выступающими. Он так и знал, что пропустит и не успеет — номер знаменитых братьев Папийон уже шел вовсю. Они легко летали с трапеции в руки ловитору и обратно, выполняя в воздухе такие сложные тройные сальто, что у мальчишки захватывало дух от восхищения.

Усатый, усталый шпрехшталмейстер, уже больше суток ведший представление, подмигнул мальчишке:

— Что, нравится?

Он при этом странно посмотрел на мужчину лет сорока, застывшего у другой части форганга и так же всматривающегося в происходящее на манеже. Одет тот был непривычно — в цивильный вечерний костюм, словно и не цирковой.

Джиоллейдх с трудом сглотнул и с благоговением в голосе сказал:

— Я тоже хочу работать под куполом цирка.

Шпрехшталмейстер хохотнул и ткнул в Джи пальцем, поясняя для дурня:

— Так тебя и взяли туда, Дурнушка. Это же Папийон… Это элита элит.

— Они тоже начинали простыми мальчишками, — возразил Джи.

Шпрехшталмейстер, убедившись, что на манеже все под контролем, спешно сунул в рот кусок булки — Джи только сглотнул голодную слюну, он не ел с утра.

— Ну-ну, под купол он захотел…

— Кор-де-парель*? — вмешался в их беседу со шпрехшталмейстером мужчина, скашивая на них взгляд.

(Кор-де-парель, так же корд де парель — выступление гимнаста на вертикальном канате)

— Не-е-ет, — вскинулся мальчишка. — Я хочу летать… Летать, как птица. Летать, как братья Папийон.

Мужчина тихо сказал, не отрывая взгляда от манежа: