Мой личный Ад

Глава 13.

Дамир

Я сидел в машине у её подъезда ещё минут пятнадцать после того, как она ушла.

Смотрел на окна её квартиры — вон то, на четвёртом этаже, где только что зажёгся свет. Представлял, как она заходит, снимает кеды, врёт родителям, что всё в порядке. Она всегда врёт, что всё в порядке. Даже когда не в порядке. Даже когда какой-то урод хватает её за локоть и прижимает к стене.

При мысли о Глебе у меня снова сжались кулаки.

Я видел его руку на её запястье. Видел, как она дёрнулась. Видел страх в её глазах — не тот, что был со мной, не искра адреналина и азарта, а настоящий, животный ужас. И я чуть не сорвался прямо там. Чуть не сломал ему руку. Чуть не разбил его тупую башку о стену вестибюля.

Я выдохнул и заставил себя разжать пальцы. На ладони остались следы от ногтей. Я даже не заметил, как впился ими в кожу.

Блин. Да что ж такое.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Перед глазами снова встала картина: Глеб прижимает её к стене. Его рука на её локте. Его мерзкая ухмылка. И её глаза — расширенные, испуганные, но всё равно гордые. Она не кричала. Не звала на помощь. Просто смотрела на него, как смотрят на змею — с отвращением и готовностью ударить, если понадобится.

Моя Мышка. Такая маленькая — и такая смелая.

Я достал телефон и набрал Рому.

— Алло? — голос друга был сонным и недовольным. — Шторм, ты чего? Три часа ночи, я вообще-то спал.

— Я только что чуть не убил Кречета.

Пауза. Потом звук — кажется, Рома сел на кровати.

— Так. Я просыпаюсь. Давай по порядку.

Я коротко пересказал, что случилось. Как Катя подошла ко мне днём в коридоре, схватила за рукав и сказала: «Кречет прицепился к Лизе. Она тебе не скажет, потому что гордая идиотка. Но ты должен знать». Как я бросил тренировку и побежал искать Ветрову. Как обыскал весь универ, а её нигде не было. Как телефон не отвечал, и я уже начал представлять самое худшее. Как нашёл их в вестибюле — он прижимал её к стене, а она смотрела на него с ужасом. Как я схватил Глеба за шкирку и пообещал сломать руки.

Рома слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он присвистнул.

— Ничего себе. Значит, Кречет решил поиграть с твоей Мышкой. Идиот. Он что, вообще инстинкта самосохранения лишён?

— Похоже на то.

— И что ты теперь будешь делать?

— Не знаю, — я потёр переносицу. — Пока просто предупредил. Дал шанс. Если не поймёт — будет бой.

— На ринге?

— Может, и без ринга.

— Шторм, — голос Ромы стал серьёзным. — Ты же понимаешь, что это опасно? Не для тебя — для неё. Кречет теперь знает, что она — твоё слабое место. Он будет давить. Он не из тех, кто сдаётся после первого предупреждения.

— Я знаю. Поэтому я не оставлю её одну.

— А она? Она хочет, чтобы ты был рядом?

Я вспомнил её лицо там, в вестибюле. Её дрожащие пальцы. Её шёпот: «Я не хотела, чтобы ты думал, что я слабость». Её голос, когда она сказала: «Спасибо, что пришёл».

— Не знаю, — честно сказал я. — Она упрямая. Говорит, что справится сама. В этом она вся — не хочет ни от кого зависеть. Но я видел её глаза. Ей было страшно. И она не должна проходить через это одна.

— Ты влюбился, — сказал Рома. Это был не вопрос.

Я открыл рот, чтобы возразить. И закрыл. Потому что крыть было нечем.

— Да, — сказал я наконец. — Влюбился.

Слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Незнакомое. Я никогда его не произносил. Ни разу. Даже в детстве, когда мать ещё была рядом, я не говорил «я люблю». Потому что любовь в нашем доме была чем-то... необязательным. Отец не говорил этих слов. Мать говорила — но потом ушла. И я понял: слова ничего не значат. Важны только действия.

А теперь я сам произнёс это слово. И оно жгло язык.

— Шторм, — Рома помолчал. — Я тебя знаю пятнадцать лет. Ты не говорил этого ни об одной девушке. Вообще ни о ком. Ты реально влип.

— Знаю.

— И что будешь делать?

— Не знаю, — я вздохнул. — Я не умею. Меня никто не учил. У меня перед глазами только пример родителей: отец, который покупает открытки за подписью секретарши, и мать, которая собрала вещи и исчезла, пока я был в школе. Вот и всё моё представление о любви.

— Тогда забудь о родителях, — сказал Рома твёрдо. — Ты — не они. Ты другой. Ты вон как за неё впрягся. Ты обыскал весь универ. Ты готов был сломать Кречета голыми руками. По-моему, ты уже всё делаешь правильно.

— Думаешь?

— Уверен. Просто продолжай. Будь рядом. Защищай. Не дави. Она сама к тебе придёт — рано или поздно.

— Ты сейчас как психолог прям.

— Я просто читал книжки. И смотрел сериалы. В отличие от тебя.

Я хмыкнул. Помолчал. Свет в её окне погас. Она легла спать.

— Ладно, Ром. Спасибо. Спи дальше.

— И ты спи. А лучше — езжай домой. Не сиди под окнами как сталкер.

— Я не сталкер.

— Ага. Спокойной ночи, сталкер.

Рома отключился. Я убрал телефон, но заводить двигатель не спешил. Вместо этого снова посмотрел на тёмное окно.

И вдруг вспомнил.

Мне десять лет. Я возвращаюсь из школы — была контрольная по математике, я получил пятёрку и хотел показать маме. Открываю дверь. В квартире тихо. Слишком тихо. На кухонном столе — записка. Маминым почерком.

«Прости. Я больше не могу».

Я не понял тогда, что это значит. Думал, она ушла в магазин. Ждал её час. Два. Три. Вечером пришёл отец, прочитал записку и сказал:

«Женщинам нельзя доверять. Запомни это, сын»

.

Я запомнил.

С тех пор я не ждал. Не привязывался. Не влюблялся. Девушки были — на ночь, на неделю, на месяц. Но я никогда не чувствовал ничего. Просто физика. Просто развлечение. Просто способ заполнить пустоту.

А теперь...

Теперь я сидел в машине под окнами девушки, которая за полгода перевернула всё с ног на голову. Которая не боялась меня. Которая назвала пустотой. Которая улыбалась, глядя на мои дурацкие стикеры. Которая дрожала, когда я касался её волос.

И я понял: я не хочу быть как отец. Я не хочу быть ледяной глыбой. Я хочу быть тем, кому она сможет доверять. Тем, кто не уйдёт. Тем, кто будет рядом — не важно, что случится.

Я завёл двигатель и поехал домой.

***

Дома я не спал почти до утра.

Принял душ, переоделся, лёг в кровать. Закрыл глаза — и увидел её. Открыл — и всё равно видел. Она была везде. В моих мыслях. В моей крови. В моём сердце, которое, оказывается, умело биться быстрее.

Я взял телефон и перечитал наши сообщения. Вернее, не наши — мои. Она почти не отвечала. Только сегодня, после всего, написала: «

Дома. Спасибо, что пришёл».

«Спасибо, что пришёл».