Страница 16 из 78
Глава 9.
Лиза
Декабрь в Питере — это особый вид испытания.
Солнце, если и появлялось, то низкое, бледное, словно его забыли выключить и оно еле теплилось где-то за горизонтом. В три часа дня уже темнело. В четыре зажигались фонари — жёлтые, тусклые, отражающиеся в лужах и мокром асфальте. Я купила ещё один свитер, потом ещё один, и мама прислала посылку с шерстяными носками и запиской: «Надень, не геройствуй».
Но холод был не только на улице. Он поселился где-то внутри — липкий, противный страх перед первой сессией в новом университете.
— Ты себя накручиваешь, — сказала Катя, когда мы сидели в столовой, и я в десятый раз перелистывала конспекты. — У тебя все зачёты сданы, допуски получены. Что ты трясёшься?
— Я не трясусь. Я готовлюсь.
— Ты трясёшься и готовишься. Это называется «трясущаяся готовка».
Я фыркнула. Катя умела разрядить обстановку одной фразой.
— Знаешь, — она откусила булочку, — я тут подумала. Шторм в последнее время какой-то странный.
— В каком смысле?
— В прямом. Не подкалывает тебя. Не роняет твои вещи. Даже не называет Мышкой при всех.
— И что?
— И то, — Катя понизила голос, — что это ненормально. Он или что-то задумал, или... — она сделала паузу, — ...или ты ему реально нравишься. И он не знает, что с этим делать.
Я оторвалась от конспекта и уставилась на неё.
— Ты серьёзно?
— А ты сама не замечаешь? Он смотрит на тебя иначе. Не как раньше. Раньше он смотрел как на добычу. А теперь — как будто ты ему интересна. Не как игрушка. Как человек.
Я хотела возразить, но не нашлась. Потому что я тоже это заметила. Просто боялась себе признаться.
— Это ничего не меняет, — сказала я наконец. — Он всё равно Шторм.
— Шторм, — согласилась Катя. — Но даже у шторма бывает затишье перед бурей.
***
Зачётка пропала во вторник.
Я перерыла всю сумку дважды. Обшарила аудиторию — заглянула под каждую парту. Дошла до деканата — там только пожали плечами:
«В следующий раз внимательнее, студентка Ветрова»
. Без зачётки меня не допустят к экзаменам. Без экзаменов — отчисление. Без отчисления — позор и возвращение в Краснодар.
Я сидела в коридоре на подоконнике и пыталась дышать ровно. Паника подкатывала волнами — то отпустит, то снова захлестнёт.
— Ветрова, ты чего здесь?
Я подняла глаза. Дамир. Стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на меня с лёгким удивлением.
— Зачётку потеряла, — сказала я, не видя смысла врать.
— Плохо.
— Очень.
Он помолчал. Потом спросил:
— Где искала?
— Везде.
— Ладно, — он развернулся. — Не реви.
— Я не реву!
Он ушёл, не обернувшись. А на следующее утро зачётка лежала на моём столе. Ровно посередине. Аккуратно. Как будто никуда не исчезала.
Я взяла её в руки, открыла. Все отметки на месте. И — запах. Едва уловимый. Мята и кожа.
Его запах.
— Это он, — сказала Катя, когда я рассказала. — Больше некому.
— Но зачем?
— Хочет, чтобы ты была ему должна. Или... — она пожала плечами, — ...просто помог. Без причины. Такое тоже бывает.
— У Шторма не бывает «без причины».
— Ну, значит, причина есть.
***
Через три дня кто-то починил ручку моего шкафчика в раздевалке.
Ту самую, которая болталась уже месяц и которую комендант обещал заменить «со дня на день, только мастер в отпуске, вы же понимаете». Я пришла утром — и ручка была как новенькая. Крепкая, блестящая, прикрученная на совесть. Даже царапину закрасили.
Я стояла и смотрела на неё. Внутри боролись два чувства: благодарность и раздражение. Благодарность — потому что это было приятно. Раздражение — потому что он снова лез в мою жизнь без спроса.
— Ты видела? — спросила я Катю.
— Видела. Я же говорила — ты ему нравишься.
— Или он пытается меня купить.
— Купить — это цветы и конфеты. А это, — Катя постучала по ручке, — это забота. Мужская забота. Которую он сам, наверное, не понимает.
Я не ответила. Но вечером, лёжа в кровати, поймала себя на том, что думаю о нём. О том, как он появился в коридоре, когда я сидела потерянная. О том, как сказал «не реви» — грубо, без нежности, но в этом была какая-то своя, штормовская забота.
***
Конспекты исчезли в четверг перед экзаменом по истории журналистики.
Это была моя гордость. Я писала их от руки три месяца — аккуратно, с цветными выделениями, схемами и сносками на полях. Тридцать шесть страниц. Моя страховка, мой спасательный круг. Утром они лежали в синей папке на моём столе. А когда я вернулась из душа — папки не было.
— Мам! — я ворвалась на кухню. — Ты не видела мою синюю папку? С конспектами?
— Нет, дочка. А что случилось?
— Она пропала! Экзамен через три часа!
— Лиза, успокойся. Может, ты сама куда-то переложила?
— Я не перекладывала! Она лежала на столе, и...
Я замолчала. В голове что-то щёлкнуло. Вчера вечером я засиделась в библиотеке. Ушла последней. И оставила папку на подоконнике в коридоре — села отдохнуть перед дорогой домой и... забыла.
Библиотека. Подоконник. Коридор.
Я схватила телефон, набрала номер справочной универа.
— Библиотека закрыта до девяти утра, — ответил механический голос.
До девяти. Экзамен — в десять. Я не успею.
— Лиз, что случилось? — папа заглянул на кухню.
— Конспекты, — прошептала я. — Я оставила конспекты в универе.
Он нахмурился. Папа был человеком дела — он не тратил время на панику.
— Давай я отвезу тебя прямо сейчас. Может, кто-то уже открыл.
— Бесполезно. Раньше девяти никого нет.
— Тогда садись и восстанавливай по памяти. Что помнишь — то и пиши. Ты же у нас отличница.
Я кивнула. Но внутри всё дрожало. Восстановить тридцать шесть страниц за два часа? Невозможно.
Я села за стол, открыла ноутбук. Пальцы дрожали над клавиатурой. В голове — пустота. Ни одной мысли.
В дверь позвонили.
— Я открою, — папа вышел в коридор.
Я слышала голоса — папин и чей-то ещё, молодой, с хрипотцой. Потом папа вернулся с пакетом в руках.
— Тут курьер. Говорит, срочная доставка для Ветровой Елизаветы.
Я взяла пакет, открыла. Внутри лежала папка. Моя папка. С конспектами. А к ней был приклеен стикер с надписью от руки — размашистым, небрежным почерком:
«Ты забыла это в коридоре. Не теряй больше. Мышка, которая не может сдать сессию, — это скучно. Ш.»
Буква «Ш» с завитком. Запах мяты. Это был он.
— Кто такой «Ш»? — спросил папа, заглядывая через плечо.