Страница 68 из 76
Глава 23
Форма ушла в лёд по самые ручки, и у меня появились сорок пять свободных минут.
Лёд зашипел. Соль вгрызалась в него, воруя тепло, по стенкам ведра пополз мохнатый иней. Я присыпал сверху ещё горсть, утрамбовал ладонью и вытер руки о фартук.
Теперь можно оглядеться.
Арена гудела растерянно, словно толпа, которой показали фокус и забыли объяснить, в чём он состоял. Нижние ряды вытягивали шеи, разглядывая моё дымящееся ведро. Кто-то на втором ярусе громко спросил, зачем рыжий солит лёд, и сосед ответил ему, что рыжий, видать, умом тронулся. Версия пошла гулять по рядам.
За судейским столом Феофан щурился с любопытством. Демидов хмурился и жевал ус. Лоран сидел, подавшись вперёд всем корпусом, и смотрел на ведро таким взглядом, каким смотрят на незнакомое слово в знакомой книге.
Наташка стояла в трёх шагах от меня с опущенным рупором.
Это было главное происшествие дня. Наташа молчала. Она смотрела на иней, шевелила губами, подбирая слова, а слова не подбирались. После хрустального бульона она выдала такую речь, что половина арены прослезилась. На моей соли она сломалась.
Через помост, у своего стола, стояла Анна.
Три её тарелки сияли за её спиной, как три ордена. Сама она скрестила руки и смотрела на меня в упор. Издалека её лицо казалось спокойным, но я-то видел, как она держит локти. Слишком крепко. Так держатся за перила, когда под ногами качнулась палуба.
Я поймал её взгляд и подмигнул.
Анна отвернулась к своим тарелкам с таким видом, будто подмигивание было мухой, залетевшей не по чину.
Так. Теперь думаем.
Сорок пять минут форма будет промерзать, на помосте не будет происходить ничего, а её блюдо уже готово и просится в ложки. Если я сейчас сяду ждать у ведра, арена запомнит этот финал так: столичная мастерица сотворила жидкий янтарь, а рыжий зачем-то морозил кастрюлю.
К тому же у края помоста стояли мои. Матвей, Тимка, Макар, Гришка на плечах у Захара. Я обещал им урок. Урок, где ученики сорок пять минут смотрят на ведро, называется по-другому.
Значит, тишину ломаем.
Я подошёл к Наташе. Она очнулась, вскинула на меня глаза и беспомощно качнула рупором.
— Александр, я… Я не знаю, что говорить. Что ты делаешь? Я же должна объяснять людям. Бульон я объяснила, жемчужины объяснила, а это что?
— Это самое интересное блюдо в твоей жизни, — сказал я. — Рупор одолжишь?
— Что?
— Рупор. Одолжи на полчасика. Голос Арены имеет право на перерыв, а я пока поработаю за двоих. Заодно и тебе всё объясню.
Наташка посмотрела на рупор, потом на меня. В её глазах шла короткая борьба между служебным долгом и любопытством. Любопытство победило со счётом, который даже не оглашали.
— Только верни, — сказала она, отдавая. — И если ты будешь рассказывать секреты, я стою рядом.
— Стой рядом.
Я взял рупор, взвесил его в руке и пошёл к краю помоста. Туда, где сидели люди, которые ели репу каждый день.
Гул стихал по мере того, как я шёл. К самому краю он стих совсем.
— Ну что, — сказал я, и рупор разнёс мой голос до третьего яруса. — Заскучали?
Арена ответила не сразу. Потом сверху, с галёрки, одинокий честный голос крикнул:
— Есть маленько!
Трибуны грохнули. Я дождался, пока отсмеются.
— Правильно. Я бы тоже заскучал. Анна уже всё приготовила, красиво стоит, а я тут кастрюлю в сугроб закопал и хожу довольный. Непонятно. — Я поднял руку с рупором выше. — Объясняю. Моему блюду нужно сорок пять минут поспать во льду. Ему надо, оно устало, оно два часа работало. А мы с вами эти сорок пять минут потратим с толком.
Я обвёл рупором трибуны, снизу доверху, все три яруса.
— Поговорим о том, что вы сегодня ели на завтрак.
Я вернулся к своему столу, взял из корзины репу и поднял её над головой.
Репа была хорошая. Крупная, желтоватая, с бурыми боками, с хвостиком присохшей земли. Такая лежит сейчас в каждом погребе Слободки, в каждой деревне на три дня пути вокруг. Я повернул её к трибунам.
— Знакомьтесь. Репа.
На галёрке хохотнули. Я подождал.
— Поднимите руку, кто ел её на этой неделе.
Секунду арена думала, не шутка ли это. Потом на третьем ярусе поднялась одна рука, за ней десяток, за ним сотня. Второй ярус подтянулся. Ремесленники, торговцы помельче, стража у проходов. Лес рук вырос до самого неба, и только нижние ряды сидели неподвижно.
— Хорошо. А теперь пусть останется рука у того, кто её любит.
Лес осыпался.
Руки падали со смехом, со свистом, с прибаутками. Через три вдоха над всей ареной торчали от силы штук пять, да и те, судя по красным лицам, держали на спор. Я кивнул.
— Вот. Едите каждый день, а любить не любите. Знаете, почему?
— Потому что гадость! — радостно заорали с галёрки.
— Неправда. — Я опустил репу и пошёл вдоль края помоста. — Потому что вы её убиваете. Кидаете в чугунок, заливаете водой и варите, пока она не сдастся. Час варите. Два. Пока весь её сахар не уйдёт в воду, пока она не станет серой мочалкой, которую стыдно жевать. А потом говорите: гадость. Конечно гадость. Всё, что убили, становится гадостью.
Арена притихла. Я поднял репу снова.
— А в ней, между прочим, сахара больше, чем в иной морковке. Она сладкая, злая, с горчинкой, с характером. Её надо не топить, а жарить, томить, печь в золе. С ней надо разговаривать. И тогда она отблагодарит так, что никакая заморская снедь рядом не встанет.
— Ага, расскажи это моей тёще! — крикнул кто-то со второго яруса, и трибуны грохнули.
— Тёщу приводи в трактир, — сказал я. — Договоримся.
Хохот покатился по ярусам волной. Наташка рядом со мной беззвучно тряслась, прикрыв рот ладонью. У края помоста Тимка ржал в голос, а Гришка на плечах Захара что-то втолковывал ему сверху, наверняка про то, что репу он тоже умеет.
Я развернулся к княжеской ложе.
Смех стихал по мере того, как арена понимала, куда я смотрю. Всеволод сидел, откинувшись в кресле, бледный ещё, но прямой, и следил за мной с прищуром. Рядом Оболенский. Мстислав. Иларион с его пергаментным лицом. Вершинин. Сливки Севера, каждый второй в мехах по такой жаре.
— А теперь к вам, господа.
В ложе кто-то поперхнулся. Обращаться к знати с помоста через рупор было наглостью такого размера, что для неё ещё не придумали закона.