Страница 65 из 76
Глава 22
Арена ревела.
Анна шла по подтрибунному коридору, и фоном слышала сотни голосов, сливающихся в сплошной гул, от которого вибрировал пол под ногами. Сегодня финал. Последний этап. Корень Земли. Десятки человек пришли посмотреть, как дочь Мстислава будет драться с рыжим поваром из Слободки.
Анна несла свою скрутку с ножами, прижимая к боку, и думала о вчерашнем вечере.
Князь вернулся засветло. Карета подъехала к чёрному входу купеческого дома, и Оболенский лично вывел Всеволода через заднюю дверь, придерживая за локоть, словно князь был ранен после боя. Анна стояла на верхней галерее и смотрела вниз, и то, что она увидела, перевернуло всё, что она знала о расстановке сил.
Бледный Всеволод шёл сам, придерживая левый бок ладонью, но шёл. И всё это после пяти дней отсутствия и слухов о болезни и даже смерти Князя, которые ползли по городу, как дым по щелям.
Потом пришёл отец.
Мстислав закрылся с Князем и когда вышел его лицо было сложным. Такое лицо у него Анна видела дважды в жизни — после смерти матери и после решения отправить дочь учиться кулинарии. Такая озадаченность отца говорила о том, что события свернули в какую-то неожиданную сторону, и Мстислав теперь пытается понять, как дальше жить.
— Что случилось? — спросила Анна.
— Веверин вытащил у Князя осколок из-под рёбер, — ответил отец. — Кулинарным пинцетом, в деревенской лечебнице, посреди ночи. Князь был при смерти. Теперь — жив. — он помолчал, раздумывая о чем-то своем, и добавил. — И настроен он теперь совершенно иначе.
— Иначе — это как?
Мстислав посмотрел на дочь внимательным взглядом
— Они договорились, Анна. Не знаю о чём, Князь только намекнул и сказал, что объявит обо всем после окончания турнира. Но он теперь говорит о поваре так, как не говорил ни про одного боярина за все годы, что я его знаю. Он увидел в нем если не равного, то очень близко, дочка.
Равного. Услышав это слово у Анны, кажется, что-то треснуло в голове. Или это мир треснул.
Рыжий трактирщик из Слободки равный Великому Князю Севера. Какой бред.
У Анны тогда похолодело внутри от понимания что произошло. Она уже видела, как это работает. Сама ощутила на ярмарке, когда стояла с Сашкой за одним лотком и четыре часа рубила капусту. Видела, как Жан-Батист растаял от одного разговора с этим человеком. Лоренцо отдал свою столетнюю закваску его мальчишке. Как Волконский, гордец и сноб, стоял в колпачке и продавал еду с Гришей.
Сашка просто помогал и кормил людей, и люди шли к нему, словно замёрзшие к огню в холодную ночь. Один за другим, один за другим — пока вокруг него не собралась армия, которую невозможно победить, потому что она держится не на страхе, а на сытости и благодарности.
Политики сложили оружие. Даже отец — и тот смотрел на происходящее с удовлетворением, потому что он уже давно сдался этому рыжему обманщику.
Все сдались. Все, кроме неё.
Анна вышла из коридора на солнечный свет, и арена обрушилась на неё стеной звука. Три яруса, забитые до последнего места. Флаги на шестах, запах жареного мяса с ярмарочных рядов, и Натальин голос в рупоре:
— Дорогие гости! Финал Великого Кулинарного Турнира! Этап — Корень Земли!
Анна шла к своему столу с прямой спиной. Она не махала трибунам и даже не пыталась играть на публику. Она шла драться.
На другом конце помоста стоял Сашка и улыбался той самой ухмылкой, от которой у неё сводило скулы с первого дня. Он неторопливо разгружал свою корзину, будто пришёл на обычную кухонную смену, а не на финал турнира, который решает судьбу города.
«Ты загипнотизировал всех,» — думала Анна, раскладывая ножи на холстине. «Князя, отца, Оболенского, своих мальчишек, моих мастеров. Все смотрят на тебя и видят чудо. А я смотрю и вижу человека, который отнимает у меня всё, за что я дралась.»
Она положила последний нож и выпрямилась. Посмотрела на свои руки.
«Не бывать. Сегодня этому не бывать.»
Гонг ударил и Анна начала с бульона.
Корнеплоды — морковь, репу, свёклу — она запекла ещё вчера, в углях печи, завернув каждый в мокрую холстину. За ночь они остыли и отдали весь свой дух, и теперь лежали на её столе тёмные, мягкие, пахнущие землёй и карамелью. Анна разрезала их на четверти, уложила в широкий котелок, залила чистой ледяной водой и поставила на слабый огонь.
Бульон не терпит суеты. Он должен вариться на грани кипения — пузырьки должны подниматься лениво, по одному, не тревожа поверхность. Одна лишняя минута на сильном огне — и жидкость помутнеет, потеряет прозрачность, а прозрачность для её блюда это большая часть успеха.
Пока бульон набирал силу, она достала белые, сушёные грибы. Бросила в котелок. Грибной дух поднялся над столом и смешался с овощным. Анна втянула воздух, проверяя баланс.
Руки работали сами, а голова всё перемалывала прошлое. Лоток, капуста, мясные свитки.
Она не хотела вспоминать совместную готовку с Сашкой. Заталкивала это воспоминание в дальний угол, но оно не заталкивалось.
Четыреста двенадцать свитков. В тот день её руки, которые резали овощи с идеальной точностью, четыре часа рубили капусту для толпы. А толпа ела с упоением, чавкала, вытирала сок с подбородков и тянулась за добавкой. В тот день Анна стояла и думала — «Почему мне так хорошо? Почему мне так хорошо в этом аду?»
Она не нашла ответ в тот раз. Не нашла и сейчас. Просто спрятала это ощущение глубоко, заперла на замок и решила, что оно ей приснилось.
Но кое-что спрятать не получилось. Это было профессиональное наблюдение, которое она сделала за тем лотком и которое теперь грызло её.
Сашка быстрее.
Его руки двигались с такой скоростью, которую Анна видела у двух, может трёх поваров за всю жизнь. Он не думал перед каждым движением. Его тело знало, что делать, раньше головы — мясо летело на лист, переворачивалось, снималось, укладывалось на лепёшку, и всё это одним непрерывным потоком, без единой паузы.
А ещё — он чувствовал продукт, но не так, как чувствовала его Анна. Она работала через знание температур и текстур, через выверенные секунды и граммы. Он же как зверь чувствовал ингредиенты руками, носом, кожей. Когда он переворачивал мясо на листе, он не смотрел на цвет корки — он касался куска лопаткой и по вибрации, звуку и сопротивлению понимал, готово или нет. Словно слепой музыкант чувствует инструмент.