Страница 50 из 76
Жар от валериановой смеси рвался наружу, пытаясь расползтись по ткани во все стороны. Я держал. Пальцами, волей и тем новым чутьём, которое Система вложила мне в руки. Горячая зона — на хряще. Холодная — на жиле. Между ними — стена, которую я не видел глазами, но чувствовал кожей.
Паста начала работать.
Серый каменный нарост, который минуту назад выглядел, как кусок старой кости, начал менять цвет. Он начал немного светлеть. Валериана расслабляла мышечные волокна, мазь для рубцов размягчала хрящ, а еловый экстракт тащил оба вещества вглубь, но если бы всё это не связала система ничего бы не вышло.
— Что происходит? — прошептал Панкрат за изголовьем.
— Капсула размягчается, — я не отрывал взгляда от раны. — Хрящ вокруг осколка плывёт.
Панкрат промолчал. Он понял главное — дело идёт.
Я нанёс второй слой пасты. Обмазал хрящ с другой стороны осколка, там, где нарост был толще всего. Жар вошёл в ткань, и я чувствовал кончиками пальцев, как под пастой что-то меняется. Капсула, которая строилась годами, не хотела отпускать. Она держала железо до последнего, но валериана делала своё дело. Волокно за волокном, слой за слоем. Серый камень размягчался, и осколок внутри начинал шевелиться — я видел это по тому, как чуть качнулся его чёрный край.
— Ещё немного, — сказал я. — Ещё…
Князь дёрнулся.
Он не проснулся. Просто тело среагировало само, на глубинную боль, которую сознание не чувствовало, а мышцы чувствовали. Грудная клетка вздрогнула, рёбра пошли вверх, и осколок внутри качнулся на полмиллиметра, в сторону жилы.
— Держите! — рявкнул я.
Оболенский навалился первым. Вдавил левое плечо Князя в стол и прижал. Ермолов — с другой стороны, обеими руками, так, что стол заскрипел под двойным весом. Князь дёрнулся ещё раз — уже сильнее, и его спина выгнулась дугой.
— Панкрат! — крикнул я.
Панкрат уже действовал. Приподнял Князю голову и влил в приоткрытый рот несколько капель сонной вытяжки. Всеволод дёрнулся в третий раз — уже слабее. Потом обмяк, и его тело осело на стол.
Я стоял с поднятым пинцетом и не дышал. Тело Всеволода только что чуть само себя не убило. Еще бы пол миллиметра и все.
— Ещё одного рывка не будет? — спросил я Панкрата.
— Не должно. Влил тройную дозу. Если дёрнется после тройной — значит, Господь его забирает, и мы тут ни при чём.
Я выдохнул через стиснутые зубы. Потом посмотрел на хрящ. Паста сделала своё дело. Осколок внутри него сидел свободно, без прежней хватки.
Можно доставать.
Я посмотрел на Матвея. Он был готов с первой секунды.
— Матвей, — я протянул ему свой длинный пинцет. — Твоя очередь.
Он посмотрел на пинцет, потом на меня, переложил крючки Марго, взял пинцет и встал на моё место.
— Я буду направлять, — сказал я. — Ты тянешь. Не дёргай и не торопись. Прокручивай, выводи зазубрины по изгибу. Чувствуй сопротивление. Если заест — стоп. Ни миллиметра вслепую.
— Понял, — сказал Матвей и завёл пинцет в рану.
Я активировал фоновое сканирование. Система тянула энергию, но терпимо, — можно работать, если не дёргаться.
Строки побежали перед внутренним взглядом. Положение осколка, направление зазубрин, расстояние до жилы. Времени мало — дубильный экстракт на жиле уже начинал слабеть. Через несколько минут жила начнёт расширяться.
— Заводи глубже, — сказал я. — Ещё. Тебе нужно обойти нижнюю зазубрину.
Матвей двинул пинцет. Кончики пинцета шли сквозь размягчённый хрящ. Матвей умудрялся чувствовать все своими инстинктами и руками без всякой системы. Где плотнее — мышца. Где мягче — жир. Где скользко — плёнка.
— Стоп, — сказал я. — Левее на волос. Там зазубрина смотрит вправо, обойди её.
Матвей сместил кончик пинцета. Щипцы пинцета скользнули мимо зазубрины, не задев. Между сталью и зубцом осталась щель в толщину нитки.
— Хорошо. Теперь смыкай.
Сталь схватила сталь. Матвей сжал рукоять.
— Есть, — сказал Матвей.
— Чувствуешь его?
— Чувствую. Сидит крепко, но хрящ не держит. Подаётся.
— Тяни на себя, медленно. Прокручивай по четверти оборота вправо. Первая зазубрина направлена влево — если прокрутишь, она выйдет по дуге, не зацепив ткань.
Матвей потянул.
В лечебнице стало так тихо, что я слышал, как в углу Мишка дышит через нос — частыми мелкими вдохами, как дышат дети, когда боятся. Как скрипит холст под пальцами Оболенского, вцепившегося в Княжеское плечо. Слышал влажный мягкий звук, с которым кончик осколка выходил из размягчённого хряща.
— Четверть оборота, — сказал я. — Сейчас.
Матвей провернул пинцет. Первая зазубрина вышла из ткани по дуге, не порвав ни единого волокна. Чисто как кость из рыбного филе.
— Вторая зазубрина, — я сверился с данными. — Смотрит вверх. Тяни прямо, без поворота.
Матвей потянул. Миллиметр. Ещё миллиметр. Осколок выходил из своей многолетней норы.
— Стоп.
Матвей замер. Теперь третья зазубрина. Самая опасная и самая длинная, направленная в сторону жилы. Полмиллиметра от стенки сосуда.
— Матвей. Последняя зазубрина. Поверни на четверть влево и тяни вверх, под углом. Угол — как при снятии рёбер с хребта. Помнишь?
— Помню, — выдохнул Матвей.
— Делай.
Матвей повернул. Потянул. Кончики пинцета дрогнули в его пальцах — единственный раз за всю операцию, на долю секунды. Он выровнял руку мгновенно, и зазубрина пошла вверх, по дуге, огибая стенку жилы.
Между зубцом и сосудом — полмиллиметра, и я видел через Систему, как истончённая плёнка на стенке жилы прогибается от близости железа, но держится. Держится, потому что дубильный экстракт ещё работает, а руки моего ученика ведут пинцет так, как не повёл бы ни один лекарь от Севера до Южных Республик.
Зазубрина прошла мимо жилы.
Мокрый чавкающий звук — осколок вышел из раны.
Матвей вытянул руку. На кончике пинцета висел чёрный зазубренный обломок — покрытый слизью и сукровицей, с тремя острыми краями, один из которых блестел тёмно-красным. Кровь с внешней стенки жилы, которую он прорвал, когда вылез из капсулы.
— Миску, — сказал Матвей.
Марго подставила медный таз. Матвей разжал пинцет, и осколок упал на дно со звоном, который разнёсся по лечебнице, как удар колокола.
Ермолов выдохнул. Оболенский ослабил хватку на Княжеском плече. Панкрат за изголовьем перекрестился. Мишка в углу шмыгнул носом.
Матвей стоял с пинцетом в руке и смотрел на чёрный кусок металла в тазу.
— Достал, — сказал он с облегчением.