Страница 42 из 76
Глава 14
Темнота расступилась, и Всеволод увидел отца.
Тот лежал на высокой кровати под балдахином из тёмного бархата, и руки его, сложенные на груди, были жёлтыми, как старый воск. Лицо уже не принадлежало живому — запавшие щёки, заострившийся нос, приоткрытый рот. Великий Князь Ярослав, которого за глаза звали Ярослав Кровавый, умер так же, как жил, — молча, не попросив прощения ни у кого.
Молодой Всеволод стоял у одра и смотрел на отцовское лицо. Ему было двадцать три, и он знал это лицо лучше, чем хотел бы. Как оно каменеет перед казнью. Кривится в усмешке, когда боярин ползёт на коленях. Видел его полную невозмутимость, когда во дворе рубят головы, а кровь хлещет на утоптанный снег.
Отец правил страхом. Тридцать лет железного обруча, стянувшего державу так, что она не дышала. Бояре шептались по углам, народ молчал, соседи точили мечи и ждали. Все ждали этого дня — дня, когда старый волк наконец закроет глаза.
Всеволод стоял над мертвецом и не чувствовал горя. Он ощущал облегчение. Стыдное, жгучее, о котором не скажешь вслух, но оно заполняло грудь, как заполняет лёгкие первый глоток воздуха после долгого нырка.
«Я не буду таким.»
Мысль пришла тогда сама. Он смотрел на жёлтые отцовские руки, помнил кровь на утоптанном снегу, помнил глаза казнённых и материнские слёзы, которые мать прятала за закрытой дверью.
«Я буду другим. Держава будет стоять на законе, а не на плахе. На уважении, а не на страхе.»
Он принял власть и попробовал. Созвал бояр за общий стол, сел с ними как равный. Предложил договор — справедливые подати, честный суд, общий совет. Соседям отправил послов с дарами и словами о вечном мире. Смягчил законы, открыл темницы, отпустил тех, кого отец бросил туда за непокорность.
Первый год прошёл хорошо. Второй — терпимо. На третий всё посыпалось.
Бояре приняли его доброту за слабость. Те самые, которых он посадил за общий стол, начали тянуть под себя — земли, подати, судебные права. Один за другим словно крысы, которые грызут мешок с зерном, пока хозяин спит. Соседи тоже почуяли — молодой Князь не бьёт, значит, можно кусать. Пограничные стычки участились. Торговые обозы стали пропадать на дорогах.
Всеволод терпел. Договаривался, расследовал, искал середину. Верил, что люди ответят на добро добром, потому что так должно быть, потому что иначе — зачем он хоронил отца с облегчением?
А потом жена налила ему яд в вечерний кубок.
Её звали Ольга. Свадьбу сыграли ради мира с западными рубежами.
Красивая чужая девушка с холодными светлыми глазами, которая приехала в его дом и улыбалась без тепла. Всеволод не ждал любви от этого брака. Ждал союза, крепкого тыла, надёжных границ. Ольга дала ему всё это на два года, а на третий налила в его вечерний кубок настойку из белены.
Он заметил случайно. Сел за стол, потянулся к кубку — и увидел мутную, чуть желтоватую каплю на краю, которой не бывает от мёда. Рука остановилась сама, раньше, чем голова поняла, что видит. Отцовская кровь, от которой он бежал всю жизнь, спасла ему жизнь. Ярослав Кровавый тоже замечал яд по каплям и умел не пить из чужих рук.
Всеволод поднял кубок и понёс жене.
— Отпей, — сказал он.
Ольга побледнела от досады. Она посмотрела ему в глаза, и он увидел в них презрение. Она пыталась его отравить не по приказу отца и даже не для того, чтобы устроить политический переворот. Она пыталась убить его, потому что считала слабым. Три года смотрела, как он договаривается вместо того чтобы приказывать. Как уступает вместо того чтобы ломать. Ищет середину, когда нужно бить кулаком по столу.
— Ты не Князь, — сказала Ольга. — Ты тряпка, которую повесили на княжеский трон.
Он отдал её палачу. Смотреть не стал, ушёл в кабинет, сел за стол и просидел до утра, глядя в пустой кубок с мутной каплей на краю.
Он ещё верил. Ольга — исключение. Змея, которая заползла в дом, пока хозяин держал дверь открытой. Нужно быть осторожнее, но не нужно закрывать дверь. Нельзя закрывать. Потому что если закроет — станет отцом. А отцом он клялся не становиться.
Бояре посочувствовали. Покивали, повздыхали, поднесли вина. Через месяц двое из них попытались отжать северные вотчины, пользуясь тем, что Князь «отвлечён». Всеволод вызвал их на совет, усадил за стол, говорил долго, терпеливо. Договорились. Бояре вернули вотчины, получили торговые привилегии взамен.
Через полгода те же двое снова полезли. Уже нагло и открыто, приведя с собой дружины.
Всеволод разбил их в коротком жестоком бою под Чёрным бродом. Стоял в первом ряду, потому что воевода погиб в первой сшибке, и кто-то должен был вести людей. Бояр пленил, судил по закону, лишил земель. Не казнил — отправил в ссылку, проявив милосердие.
Они бежали из ссылки через два месяца. Подняли новый мятеж, увели за собой ещё троих. Границы затрещали, соседи навалились с востока. Всеволод снова сел в седло.
Жизнь превратилась в войну, а война в в десять, которые шли одновременно, перетекая одна в другую. Он разбивал одного врага и ехал к следующему. Латал одну границу — рвалась другая.
Доброта не работала. Законы не работали. Работали только меч и страх. Инструменты, от которых он бежал всю жизнь.
Но он ещё держался. Ещё не стал отцом. Ещё верил, что можно быть сильным и справедливым одновременно.
Потому что у него была Марина.
Вскоре война пришла отовсюду.
С востока навалились степняки — почуяли, что молодой Князь увяз во внутренних дрязгах, и хлынули через границу. С запада полезли те, кого Ольгин отец считал своими вассалами и кто теперь, после казни дочери, жаждал крови. С юга поднялись удельные князья, сговорившись на тайном съезде, о котором Всеволод узнал слишком поздно. Каждый тянул кусок державы на себя, и она трещала по швам, как старый кафтан на толстеющем теле.
Всеволоду снова пришлось снять княжеские шелка и надеть доспех.
Воеводы гибли один за другим, а те, что оставались, смотрели на него с сомнением, которое хуже предательства. Он стал водить дружину сам и всегда бился впереди.
Разбил степняков на Белой переправе, загнал западных в болота под Вышгородом, раздавил мятежных князей по одному.
В одном из степных боёв его достали.
Удар пришёл справа, из-за щита. Всеволод не увидел, чем его ударили, — только почувствовал, как что-то входит под рёбра, пробивая кольчугу, и останавливается в мышце, не дойдя до сердца на два пальца. Он не упал. Зажал рану рукой и дрался ещё час, пока степняки не побежали. Потом слез с коня, сел на землю и посмотрел на свой залитый кровью бок.