Страница 40 из 76
Веверин. Рыжий ублюдок, который кормит людей и этим отнимает у него преданность людей. Ведь преданность рождается не от силы, а от благодарности. Люди благодарны Веверину за сытую жизнь, за праздник, за мальчишек на арене. Они смеются, едят его свитки, бросают монеты в церковные сундуки и кричат его имя. А Князя — терпят. Как терпят сквозняк в доме, где нельзя заколотить окно.
Рысь перешла в галоп. Ветер ударил в лицо, деревья замелькали по сторонам, и конвой за спиной загрохотал копытами, подстраиваясь под рывок. Рана отозвалась — острым жалом, от которого перехватило дыхание. Всеволод пригнулся к гриве и сжал бока коня коленями.
Дорога летела под копыта. Лунный свет мелькал между стволов, как вспышки далёких костров. Всеволод гнал и думал, что бежит от города, от турнира, от рыжего повара, — но знал, что не бежит. Много лет назад, в степи, он так же гнал коня перед боем, чтобы кровь разогналась и голова стала ясной.
Сегодня голова не прояснялось. Становилось только хуже. Каждый удар копыт отдавался под рёбрами, и боль из жала превращалась в горячую волну, которая заливала грудь и поднималась к горлу. Мышцы вокруг старого рубца свело судорогой — знакомое ощущение, после которого обычно приходилось лежать день или два.
Всеволод натянул повод. Конь перешёл на шаг. Гвардейцы подтянулись.
— Государь? — послышался встревоженный голос Ермолова.
— Ничего, — Всеволод выпрямился в седле. Перед глазами плыли цветные круги. — Где мы?
— Бобровский тракт, государь. До Бобровки две версты.
Бобровка. Деревня в глуши, о которой ему докладывал Оболенский. Лечебница, которую строит Церковь на деньги Веверина. Даже здесь, в лесной дыре, Веверин протянул свои рыжие руки.
Боль ударила снова — так, что Всеволод вцепился в луку седла обеими руками. Пальцы побелели на кожаной обмотке. В глазах потемнело, и лунный свет расплылся в мутное пятно.
— Государь! — Ермолов подлетел вплотную, схватил за плечо.
— Не трогай, — прохрипел Всеволод, но руки уже не слушались. Поводья выскользнули, и конь, почувствовав свободу, встал, переступая ногами.
Бобровка. Две версты.
— Вперёд, — выдавил Всеволод. — В деревню.
Ермолов рявкнул команду. Конвой сомкнулся вокруг Князя, и два гвардейца подхватили его коня под уздцы с обеих сторон. Всеволод сидел в седле, вцепившись в луку, и держался на чистом упрямстве, которое не дало умереть ему в бою в степи.
Деревья расступились. Впереди замерцали тусклые огоньки.
Бобровка.
Деревню Всеволод увидел сквозь мутную плёнку боли. Несколько тёмных изб, тусклый свет в окнах, собачий лай. Посередине — длинное бревенчатое строение с недостроенной крышей, из трубы которого валил дым, пахнущий травами.
Конь встал у коновязи. Всеволод перекинул ногу через седло, нащупал левой стопой землю и понял, что правая не держит. Мир качнулся, небо поменялось с землёй, и он рухнул боком.
Белая вспышка. Где-то далеко — грохот сапог.
— Государь! — сорванный голос Ермолова.
Всеволод лежал и видел над собой плывущие звёзды. Рана болела так, что каждый удар сердца прошивал позвоночник раскалённой иглой. Попробовал подняться на локте и не смог — руки стали чужими, ватными и бесполезными.
Вокруг метались гвардейцы. Восемь вооружённых мужиков посреди спящей деревни, и ни один не знал, что делать с государем, который лежит в грязи.
Дверь лечебницы распахнулась.
Человек на крыльце заставил гвардейцев запнуться. Высокий, широкий в плечах, с обветренным лицом и седой бородой. На нём была одета простая ряса, но под ней угадывалось тело, которое носило кольчугу. Спокойные глаза смотрели на суету так, как смотрит старый волк на возню щенков.
— Что за балаган вы здесь устроили⁈ Чего разорались⁈ — прорычал он таким тоном, что гвардейцы невольно вытянулись. — Вы у лечебницы. Здесь больные спят.
Ермолов развернулся к нему, и ладонь его легла на рукоять.
— Кто таков⁈ Именем Великого…
— Сотник Владычного полка, — оборвал Панкрат, и Ермолов подавился остатком фразы. Владычный полк — церковное воинство, люди, с которыми княжеская гвардия предпочитала не пересекаться. — Убирай железо. Раненому нужна помощь, а не охрана.
Панкрат сошёл с крыльца в три широких шага и присел над Всеволодом. Лицо сотника оставалось суровым, без капли дворцового почтения. Но узнал. Узнал, стервец.
Его тяжёлая ладонь легла на грудь, скользнула к старому шраму. Всеволод захрипел, когда пальцы Панкрата нащупали под кожей твёрдый бугор, от которого во все стороны расходился слепящий огонь.
— Жар какой, — мрачно констатировал Панкрат, не обращая внимания на рычание Князя. Пальцы нажали сильнее. — И желвак каменный. Осколок это, государь.
— Без тебя знаю… сотник, — прохрипел Всеволод. — Полежать мне надо. Пройдет.
— Раньше может и проходило, а сейчас не пройдёт, — Панкрат ощупал вокруг. — Сдвинулся осколок. Нутро тебе рвёт.
Панкрат поднял глаза на командира гвардейцев.
— Если осколок этот пойдёт ходить и кишку или жилу пропоет, то до утра государь не доживёт. Берите его за плечи и под колени! Внутрь несите, живо! И чтоб не трясти!
Гвардейцы подхватили Всеволода. Понесли к крыльцу. Над головой потянулся бревенчатый потолок, качнулся свет масляной лампы, мелькнули связки трав по стенам. Пахло мятой, хвоей и чем-то дурманящим.
Его уложили на широкую лавку, застеленную чистой холстиной.
— Анисим! — рявкнул Панкрат. — Тащи нож калёный! И дурман давай, сонную вытяжку, самую крепкую, что есть! Резать сейчас буду!
Из глубины лечебницы послышалось торопливое шарканье.
Всеволод повернул голову и сквозь пелену боли увидел странное сооружение — медный куб с витой трубкой-змеевиком, уходящей в бочку с водой. Из змеевика в глиняную миску капала густая тёмная жидкость. Рядом суетился тощий мужичонка с бегающими глазами и багровым носом.
— Готово, отец Панкрат! — Анисим подбежал с миской. Руки его тряслись — он разглядел плащи и понял, кого будут резать. — Свежая маковая слеза с болиголовом! Вытяжка двойная! Каплю на язык — и слон упадёт!
Панкрат забрал миску, приподнял Всеволоду голову.
— Пей, государь.
Всеволод стиснул зубы, глядя на тёмную жижу. Резать. Здесь, на простой лавке, руками церковного рубаки, под зелье из аппарата уличного стряпухи. Вся его власть и дворцовые лекари остались там, за стенами этой пропахшей травами избы.
А здесь была только смерть, которая уже скреблась под рёбрами.