Страница 23 из 31
«Так вот почему у нахцерера не оставалось во рту ни единого зуба!» — потрясённо подумал Никита. Он перевёл взгляд на Терезу Конрадовну и понял: вдове-докторше тоже сделалось ясно, отчего покойный муж грыз её одними дёснами! Быть может, именно это обстоятельство и позволило ей оставаться в живых дольше, чем её детям. Так что она сумела-таки заполучить все атрибуты, необходимые для упокоения мертвеца-истощителя.
А Глеб, никем не перебиваемый, уже завершал свой рассказ:
— Но когда супруг ваш перестал ко мне наведываться, я не смог сразу воспользоваться проделанным им туннелем — слишком ослабел. Мне месяцы потребовались, прежде чем силы мои восстановились. Да и, к тому же, мне нужен был керосиновый фонарь. Как бы я полез без него под землю? А разжиться им оказалось весьма непросто. Ну, а когда я в первый раз по этому туннелю сюда приполз, то чуть было и не остался тут, в этом склепе, навсегда. Во-первых, у меня не нашлось ничего, чтобы удалить цемент, который соединял надгробную плиту вашего супруга с полом. А, во-вторых, когда я снова увидел его… Скажу вам: я человек не робкого десятка. Но тут подумал: меня кондрашка хватит. Так что тогда я отсюда едва ноги унёс. И мне пришлось потом искать инструменты, которые позволили бы мне извлечь цемент из швов. На это тоже месяцы ушли. Вот потому-то совершить побег я сумел только вчера.
Медвежатник умолк, да и все остальные молчали ещё с полминуты после его рассказа. Но потом Вениамина Евграфовича прорвало:
— Да вы, сударь, в тюремном замке рехнулись! — Инженер-химик то ли задавал вопрос, то ли констатировал факт; Никита не сумел понять. — Полтора года назад вашего подельника-эскулапа уже не было на этом свете!
А Никита подумал: так его и
сегодня
не было на этом свете. Что не помешало ему вернуться домой и жрать собственную жену.
— Зато я полтора года назад уезжала на два месяца из города: отвозила детей к сестре в Вильно и устраивала их там. А нахцереры без человеческой плоти обходиться не могут! Странно, что вы, Вениамин Евграфович, этого не знали — раз уж отыскали сведения о них.
— Так ведь они питаются в первую очередь теми, кто составляет их семью. А господин медвежатник…
Инженер не договорил: видимо, начал что-то понимать. Дуло тяжёлого револьвера, который он держал на вытянутой руке, пошло вниз, и Никита чуть было сам не бросился на мерзавца, понимая: другой возможности спастись может уже и не представиться. Однако Глеб его опередил. Он метнулся к инженеру-химику так быстро, что Никите его силуэт в прыжке показался смазанным. И в тот момент, когда они оба рухнули на каменный пол усыпальницы, прогремел выстрел.
3
Никита даже не понял, кто из них закричал. Он сам? Тереза Конрадовна? Медвежатник? Или они все разом? Но зато уже через мгновение он уразумел другое: пуля ни в кого не попала, поскольку от сдвинутой вбок погребальной плиты был теперь отколот порядочный кусок. У неё будто угол отгрызли. А Глеб уже выбил наган у инженера-химика, и револьвер отлетел к дальней неосвещённой стене, тогда как эти двое покатились по полу, мутузя друг друга.
Медвежатник и Вениамин Евграфович были телосложения и роста примерно одинакового: весьма крупного. Но годы, проведенные в заточении, для Глеба наверняка и вправду не прошли даром: он порядочно ослабел. Так что удары, которые он теперь наносил своему противнику, казались менее тяжёлыми, чем те, которые получал он сам. Да, Никита видел, как Глеб два раза крепко врезал инженеру с правой руки по рёбрам. Но и сам получил от него удар апперкотом в подбородок — так что голова его резко мотнулась назад. Похоже, Вениамин Евграфович увлекался ещё и английским боксом — не только составлением необычных медицинских препаратов.
— Заберите его револьвер! — крикнула вдова-докторша Никите.
Сама же она, опустившись животом на пол, свесила руку туда, где находился прогрызенный гроб её мужа — явно собираясь достать упавший в погребальную камеру железный лом.
Гимназист-почтальон её послушался: стал, прижимаясь к стене, подбираться к нагану. Тем временем инженер и его противник продолжали бороться на полу, и у Никиты мелькнула мысль: а, может, стоит прямо сейчас огреть чем-нибудь по голове Вениамина Евграфовича? И необязательно даже — тяжёлым! Вон — та же почтальонская сумка помогла сегодня отогнать нахцерера!
Гимназист-почтальон тотчас развернулся, подхватил сумку с пола, а потом сделал шаг к дерущимся. Примериться для удара оказалось не так-то просто: Глеб и инженер-химик всё время перемещались и перекатывались, издавая при ударах почти одинаковое надсадное уханье. Так что Никита решил: попробует-ка он лучше набросить ремень сумки на шею мерзавцу Вениамину Евграфовичу! Конечно, задушить его вряд ли получится, но это, по крайней мере, даст преимущество медвежатнику. Хотя бы — позволит тому встать на ноги.
Гимназист-почтальон схватил ремень так, чтобы он образовал петлю, подступил к этим двоим вплотную и уже изготовился делать нахлёст. Но тут Вениамин Евграфович учуял что-то — ему будто сам дьявол помогал. С рычанием он запрокинул голову и поглядел Никите прямо в лицо. Глеб не растерялся: нанес удар своему противнику в челюсть. Но, увы, прошёл этот удар лишь по касательной. Поскольку мерзавец мотнул башкой — чтобы уклониться от петли, которую гимназист-почтальон попытался на него набросить. А потом, одной рукой схватившись за ремень сумки, с такой силой рванул её на себя, что Никита потерял равновесие и начал падать.
Да лучше бы он сразу и упал! Но нет: машинально он переступил ногами, пытаясь устоять, и — сшиб стоявший на полу электрический фонарь. Раздался металлический грохот, звон бьющегося стёкла, а затем полуподземная усыпальница погрузилась во мрак. И только брезжил смутный вечерний свет в том проёме, что вёл к короткой каменной лесенке склепа.
Никита ахнул — и всё-таки упал. Повалился на левый бок, заодно ещё и виском треснувшись о каменный пол — да так, что перед глазами вспыхнули фиолетовые искры. Но даже за их мельтешением и в почти полном сумраке он уловил: инженер-химик поднялся на четвереньки и с тараканьим проворством устремился к своему револьверу. А когда схватил его, то сразу направил в ту сторону, где находился гимназист-почтальон. Похоже было: мерзавец, в дополнение ко всему, обладал ещё и ночным зрением, которое именуют никталопией.