Страница 86 из 150
— Да, это было не просто радушие.
— Словно бы на что-то решился — и отлегло от сердца?
Она раздумывала, не поднимая глаз. Шли они совсем медленно, будто собрались вот-вот повернуть назад. Наконец она мотнула головой.
— Честно сказать — не знаю. Потаенного волнения, по-моему, не было. И ничего прощального в поведении.
— Даже когда расставались?
— Меня он поцеловал в щеку, Питера, кажется, потрепал по плечу. Впрочем, точно не помню. Но что-нибудь необычное я бы, конечно, заметила. Вот разве настроение у него было немного необычное. Помнится, Питер говорил потом, что он, видно, размякает к старости. В самом деле, он как будто особенно старался быть с нами поласковее.
— И это против обыкновения?
— Ну, не то чтобы… просто обычно он бывал нарочито сдержан. А тогда — может быть, потому, что в Лондоне. В поместье у него всегда был более посторонний вид. Во всяком случае, мне так казалось.
— И все сходятся на том, что в поместье он отдыхал душой.
Она снова задумалась, подбирая слова.
— Да, ему нравилось это показывать. Должно быть, по семейным соображениям. Дескать, таков я en famille [17] .
— Теперь, — сказал он, — я задам вам очень невежливый вопрос.
— Нет. Этого не было.
Ответила она так быстро, что он рассмеялся.
— Вот повезло со свидетельницей!
— Я ждала вопроса.
— Никогда, ни взгляда, ни?..
— Мужчины оглядывают меня либо в открытую, либо исподтишка. Он исподтишка не оглядывал, за это я ручаюсь.
— Я не о том, позволил ли он себе что-нибудь, а не было ли такого ощущения…
— Которое поддается описанию? Нет.
— Ага, значит, что-то было?
— Да нет же, нет. Он — ничего, это мои штучки. Шестое чувство — чепуха, словом.
— Встать на колени?
Углы ее губ дрогнули, но она смолчала. Они поднимались к Кенвуду полузаметной пологой тропкой.
— Дурные флюиды? — предположил он.
Она поколебалась и качнула головой. Ее темные волосы милыми небрежными завитками курчавились у открытой шеи.
— Я с ним одна не любила оставаться — именно поэтому. Всего раз или два это случилось. Может, просто привычка политика — испускать гипнотическое обаяние. Питер — тот всегда становился сам не свой.
— В каком смысле?
— Ну, нервничал. Вскидывался ни с того ни с сего. Спорить-то они давно уж не спорили, соревновались в уступчивости. Не надо об этом никому, пожалуйста. Ведь фактов никаких, может, мне просто чудилось.
— А с женой они, как по-вашему, хорошо ладили?
— Да.
— Не без колебания сказано.
Тропа вилась по травянистому склону; она шла с опущенными глазами.
— Мои родители разошлись, когда мне было пятнадцать. Вот и эти… ладили хорошо, но как бы не чересчур. Сами знают, что знают, детям не показывают. Когда у людей все прочно, они, наверно, друг с другом понебрежнее, не боятся, что под ногой подломится. Правда, Питер говорил, они всегда так: ни разу на его памяти не повздорили. Ко всем лицом, ко всем фасадом. Мне только и виден был этот всегдашний фасад.
— С миссис Филдинг вы по душам не разговаривали?
— Еще чего. — Она скорчила гримаску. — Исключительно по пустякам.
— Стало быть, наедине оставаться не хотели.
— Есть о чем говорить.
— Есть: вы же мне доказали, что вы телепатка. — Она снова улыбнулась, не разжимая губ. — А дурные-то флюиды — сексуального свойства?
— Не флюиды, ощущение какой-то сдавленности. Как бы вам сказать…
— Говорите наобум.
— Боялась, вдруг он мне в чем-то признается, вдруг у него нервы откажут. Боялась без всякого повода. Не могу объяснить.
— Признается, что несчастлив?
— Нет, не то. Вдруг проглянет другое, незнакомое лицо. Сущие пустяки, и как будто их и не было. — Она пожала плечами. — А когда все случилось, что-то встало на свое место. И не так это вовсе поразило, как должно бы.
— Вы, значит, считаете, что "другое лицо" было совсем другое, не похожее на то, к какому привыкли?
Она медленно, неохотно кивнула.
— Хуже, лучше?
— Честнее.
— На вашей памяти он никогда не собирался менять политическую ориентацию? Свернуть налево?
— Абсолютно не собирался.
— А вы его устраивали как будущая невестка?
Она почему-то слегка смутилась.
— Я пока не тороплюсь замуж. И мы об этом не говорили.
— Само собой не разумелось?
— Само собой разумелось, что спим мы вместе. Когда мы приезжали, нам готовили общую спальню.
— Вам, значит, не нравилось, что вы ему как-то не так нравитесь? Верно — или я упрощаю?
Она вдруг поглядела на него в упор, словно разбираясь, с кем имеет дело. И отвела глаза.
— Пойдем немного посидим? Под тем вон деревом? — Она свернула, не дожидаясь ответа. — Я кое-что утаила от следствия: давно надо было сказать, признаться. Не в чем и признаваться, но все-таки станет понятнее.
Опять эта внезапность — и легкая улыбка предупредила его готовые сорваться слова.
— Погодите. Сначала усядемся.
Она по-детски поджала под себя ноги. Он вынул сигареты из кармана куртки, она покачала головой, и он спрятал пачку назад. И сел, потом прилег на локоть. Жухлая трава. Ни ветерка. Белое платье в синих штрихах, простое белое платье, изгиб ее плеч и легкие холмики груди, бледно-матовая кожа, яркие глаза, темная линия волос. Она сорвала подсохшую травинку и пристроила ее на коленях.
— Во время прощальной трапезы, — она с усмешкой подняла глаза, — тайной вечери? — я была с ним одна несколько минут: мы поджидали Питера с какого-то студенческого митинга, он чуть-чуть задержался. Мистер Филдинг никогда не опаздывал. Да, так он спросил меня, чем я занималась на неделе, а мы перепечатываем забытые романы прошлого века — такие, знаете, с пышными иллюстрациями, пробуем попасть в струю; и я объяснила ему, что их читаю. — Она вспорола стебелек ногтем. — Ну и вот. Я ему сказала, что завтра пойду в Британский музей, остался один непрочитанный. — Она подняла глаза и посмотрела на инспектора. — Правда, не пошла. Но так я ему сказала.
Он потупил взгляд.
— И умолчали — а почему?
— "Меня об этом не спрашивали" — годится?
— Для кого другого — сгодилось бы, для вас — маловато.
Она снова занялась стебельком.
— Ну тогда пусть будет, что я струсила, хорошо? Тем более я же знаю, что вины за мной нет.
— Он дал понять, что ему это важно?