Красный бриллиант

Его складной восстановитель клейм состоял из десятка платиновых лепестков, золотого сердечника и подвижного обода. Прибор охватывал повреждённую печать или металлическое клеймо, запоминал неповреждённые участки и возвращал смятому краю исходную форму за счёт работы стихийных сил.

Комиссия подготовила серебряную печать с глубоким ударом возле герба. Лепестки сомкнулись. Болин медленно повернул обод. Металл выправился без нагрева и почти без следов вмешательства.

Почти — возле короны осталась тонкая риска.

Юлиус Карлович увидел её одновременно со мной.

— Повреждение проходит через старую трещину, — сказал он. — Дальнейшее восстановление потребует снять слой металла. Я мог бы это сделать, но тогда уничтожил бы часть подлинной поверхности…

Он замолчал, хотя мог попытаться спрятать недостаток и получить более эффектный результат. Ковалёв одобрительно кивнул.

Восьмым выступал Орлов.

Григорий Андреевич поставил на стол овальный ковчежец из платины, золота и тёмно-синей эмали. На крышке сиял двуглавый орёл. Павел открыл внешний замок, и внутри поднялась прозрачная защитная оболочка.

— Малый хранитель предназначен для перевозки особо ценных предметов императорской коллекции, — сказал Орлов. — Он поддерживает постоянную среду, гасит физические и магические воздействия, регистрирует любое вскрытие и способен три часа сохранять содержимое даже при полном разрушении внешнего корпуса.

В ковчежец поместили старую эмалевую миниатюру. Испытательная машина ударила по стенке. Затем футляр нагрели, охладили и поместили внутрь подавляющего контура. Оболочка дрогнула, но не погасла.

Когда крышку открыли, миниатюра осталась неповреждённой. По залу пронёсся одобрительный шум.

Изделие было сильным, точным и достойным императорского собрания. Павел сумел спрятать соединения под эмалью, сохранив доступ для ремонта.

Я мог не любить Григория Андреевича и во многом подозревать. Но его работа от этого хуже не становилась.

— Благодарю, — сказал Оболенский. — Дом Фаберже.

Отец поднялся.

Я взял футляр с «Мерой» и понёс его к демонстрационному столу. Левая рука уже позволяла держать лёгкие предметы, но Василий всё равно забрал футляр у меня на середине пути.

— Я сам.

Сказано было тихо — так, что услышал только я.

— Разумеется.

Он положил перед комиссией складную лупу.

После ковчежца Орлова она выглядела почти бедно: платиновый корпус, золотые регуляторы, пять оправ с каменными пластинами. Ни герба, ни сияющей оболочки.

— Это «Мера», — сказал Василий. — Диагностический инструмент для проверки артефактов императорской коллекции. Он не заменит полноценного эксперта, но его задача — показать проблемные места в артефакте.

Хранитель коллекции чуть подался вперёд.

На демонстрационный стол вынесли пять предметов. Какие повреждения в них подготовила комиссия, нам, разумеется, не сообщили.

Первым был тяжёлый кабинетный хронометр. Василий раскрыл лупу, установил завязанную на изумруд земную пластину и медленно провёл прибором над корпусом.

В глубине оправы появилась тёмная линия.

— Перегружен земной канал, — сказал отец. — Внешне механизм работает, но при следующей полной зарядке крепление накопителя деформируется.

Эксперт снял заднюю крышку. Под накопителем обнаружилась тонкая трещина.

Вторым подали серебряный кувшин с водяным охлаждением. «Мера» показала яркий синий отклик.

— След наведённый, — произнёс Василий. — Водный канал исправен. Источник находится под основанием и относится к земле.

Под донцем нашли маленькую пластину, намеренно сместившую показания обычного датчика.

Третий предмет — брошь с воздушным защитным контуром — выглядел совершенно исправным. Василий сменил обод, повернул регулятор и нахмурился.

— Нельзя его активировать.

— Почему же? — спросила Мария Александровна, пряча хитрую улыбку за веером.

— Воздушное напряжение замкнулось внутри оправы, — пояснил Василий. — При раскрытии щита крайний камень разорвёт крепление.

Государственный эксперт подключил контрольный прибор. Несколько секунд смотрел на шкалу, затем поднял голову.

— Подтверждаю. Давление превышено вчетверо.

На четвёртом артефакте «Мера» обнаружила едва заметный разрыв золотого канала и остаток чужой энергии. Кто-то вскрывал корпус, восстановил соединение и постарался скрыть следы.

Оставался пятый — небольшая табакерка с эмалью и инкрустацией камней огненной стихии.

Василий проверил её один раз, затем сменил пластину и повторил осмотр.

В зале стало совсем тихо.

— Артефакт исправен, — сказал он.

Оболенский посмотрел в документы.

— Вы уверены, Василий Фридрихович?

Отец сложил лупу и в упор посмотрел на главу комиссии.

— Прибор не обнаружил ни повреждения, ни вмешательства. Разбирать исправную вещь ради того, чтобы обязательно найти неисправность, я не стану. Прибор показывает отсутствие отклонений.

Хранитель коллекции впервые за всю демонстрацию улыбнулся.

— Табакерка действительно полностью исправна.

Василий слегка поклонился комиссии и положил «Меру» в футляр. Я помог ему с застёжками, хотя пальцы плохо слушались. Совсем скоро, уже вот-вот — и будет итог.

Комиссия, впрочем, совещалась почти полтора часа.

Участников отвели в гостиную, где предлагали блюда и напитки. Болин снова не притронулся к еде. Осипов дремал — или делал вид — в кресле у окна. Французы тихо обсуждали возможные оценки.

Орловы сидели вместе поодаль с чашками кофе. Старший разговаривал с сыном о защитной оболочке и отмечал в протоколе улучшения. Оба казались всецело поглощёнными конкурсом. Интересно, знал ли старший Орлов, что на его след уже вышли?

Я невольно несколько раз посмотрел на дверь.

— Ждёшь кого-то? — спросил Василий.

— Результатов, отец. Хочется, чтобы всё это уже закончилось и появилась ясность.

Отец налил мне чаю и подвинул чашку к моей здоровой руке.

— Ты сделал всё, что мог?

Я посмотрел на него.

— Да.

— Я тоже. И это главное. Дальше судить не нам.

Возразить было нечего.

Наконец, двери открылись. Помощник Оболенского пригласил участников вернуться в зал.

На столе перед комиссией лежал итоговый протокол. Оболенский дождался тишины и начал объявлять оценки последнего испытания.