Красный бриллиант

Я подошёл, не находя подходящих слов.

Она смотрела на меня молча. Сначала на лицо, потом на плечо. Затем снова на лицо.

— Вернулся, — сказала она. — Значит, я успела.

— Как видишь. Так, подожди, — я испытующе уставился на девушку. — Ты специально прилетела в Петербург, чтобы меня встретить.

Она едва заметно улыбнулась.

— Решила совместить приятное с полезным. Рождество на следующей неделе, забыл? Мама прилетит завтра, а я решила полететь на день раньше…

Увидев моё удивление, Алла коротко рассмеялась и обняла меня.

Без демонстративности. Без оглядки на журналистов за дверью. Просто положила ладони мне на спину и на несколько секунд прижалась щекой к груди.

Я почувствовал запах её духов и понял, что действительно вернулся.

Потом она отстранилась.

— Завтра ты расскажешь мне всё.

— Разумеется.

— Не официальную версию для газет.

— Расскажу.

Она кивнула, и этого оказалось достаточно. Нам обоим.

За спиной Лена громко захлопнула папку.

— Семейное воссоединение прекрасно, — объявила она. — Но представитель Двора ждёт нас в соседнем кабинете уже восемнадцать минут. Ещё через две минуты он решит, что Китай научил Фаберже пренебрегать российским церемониалом.

Пришлось идти. Алла оторвалась от меня и, пообещав быть на связи, удалилась к ожидавшему её автомобилю.

А в соседнем кабинете нас и правда ожидал князь Оболенский, помощник управляющего Кабинетом Его Императорского Величества.

Я видел его прежде на нескольких дворцовых приёмах. Сухой мужчина лет шестидесяти, серебряные бакенбарды, безупречный фрак и лицо человека, который родился с уже сложившимся мнением о каждом присутствующем.

На столе лежала папка с гербом императорского Двора.

Оболенский поздравил отца с китайским успехом, меня — с выздоровлением, Дом — с новым статусом. Все три поздравления заняли меньше минуты.

— Теперь о причине моего присутствия, — сказал он.

— Вот и закончилась приятная часть, — заметил я.

Бакенбарды Оболенского не дрогнули.

— Его Императорское Величество принял решение окончательно определить Дом, который получит преимущественное право на личные ювелирные и артефактные заказы правящей семьи.

— Насколько преимущественное? — спросила Лена.

— Полное, если в особом случае государь не распорядится иначе.

Это меняло многое.

Статус поставщика означал почёт, доступ и поток заказов. Главный придворный Дом получал влияние на вкус двора, государственные коллекции, церемониальные подарки и работу с камнями, которые обычный мастер видел только на фотографиях.

А ещё — право ежедневно иметь дело с людьми, способными изменить замысел после завершения работы, поскольку новый оттенок эмали приснился троюродной тётке великой княгини.

Я всё же предпочитал состоятельных клиентов. Они хотя бы иногда помнили, что платят за результат, а не за возможность руководить процессом.

— Участие добровольное? — спросил я.

— Разумеется.

— Тогда…

Лена наступила мне на ботинок. Не сильно. Но намёк я понял.

— Дом Фаберже благодарен за приглашение, — сказала она. — Мы внимательно изучим условия.

Оболенский перевёл взгляд с неё на меня.

— Отказ не повлияет на уже имеющиеся у Дома договоры и статусы. Однако следующее назначение, предположительно, состоится не ранее чем через десять лет.

Помощник управляющего открыл папку.

Внутри находились правила, график, список участников и запечатанный конверт с первым заданием. Восемь Домов. Три российских, четыре европейских и «Орлов и сыновья», которые по документам уже считались петербургскими.

— От каждого участника требуется назвать старшего мастера, претендующего на придворный статус, — продолжил Оболенский. — Именно он будет нести личную ответственность за итоговые решения. Помощники и члены Дома могут участвовать в работе, но не заменять его на испытаниях.

— Кого вы ожидаете увидеть от Фаберже? — спросил я.

— Решение принадлежит Дому.

Он произнёс это слишком ровно.

— Но?

Оболенский посмотрел на отца.

— Его Величество помнит работы Василия Фридриховича. Некоторые из них до сих пор находятся в коллекции императорской семьи.

Отец не изменился в лице. Только большой палец его правой руки провёл по краю папки.

— Значит, старшим мастером будет Василий Фридрихович, — сказала Лена.

— Мы ещё не обсуждали, — возразил отец.

— Формальное согласие необходимо передать до завтрашнего полудня, — сообщил Оболенский. — Первое испытание состоится через пять дней.

— Что требуется изготовить? — спросил я.

— Узнаете после вскрытия конверта. Все участники получили одинаковое задание. До официальной подачи запрещены публичные заявления о его содержании.

Оболенский поднялся.

— Ещё раз поздравляю с возвращением. Его Величество высоко оценил отзыв императора Поднебесной о Доме Фаберже. Полагаю, он будет учтён. Но победы не гарантирует.

Отец пожал ему руку на прощание, и Оболенский удалился.

После ухода представителя в кабинете стало тихо. Лена первой потянулась к запечатанному конверту.

Василий накрыл его ладонью.

— Дома. Здесь за стеной журналисты, сотрудники аэропорта и половина Особой канцелярии.

Крылов, стоявший у окна, поднял бровь.

— Только четверть.

— Тем не менее. Лучше ознакомиться в спокойной обстановке.

Красный бриллиант тем временем проходил оформление.

Таможенный инспектор сверил номер футляра, китайскую грамоту, перевод, акт Особой канцелярии и паспорт отца. Затем вызвал эксперта Пробирной палаты. Эксперт проверил печати и попросил открыть сейф.

— Нет, — сказал отец.

— Василий Фридрихович, я обязан убедиться, что внутри находится именно заявленный камень.

— Внутри находится личный дар наследника Поднебесной моему сыну. Печати императорской сокровищницы целы. Вот акт осмотра перед вылетом.

— Российские правила требуют визуальной сверки.

— Тогда пригласите уполномоченного представителя Императорского двора и подготовьте защищённое помещение.

Инспектор посмотрел на Крылова. Крылов — на инспектора.

— Помещение готово, — сказал полковник.

Нас провели в комнату без окон. Внутри стояли металлический стол, две лампы и камера. Присутствовали отец, я, Крылов, эксперт и инспектор. Каждый расписался в журнале.