Кавказ

Глава 22

В штаб батальона меня вызвали на третий день после того, как я принял роту. Он размещался в уцелевшем доме в поселке, и, когда я вошёл, над картой уже стояло начальство и ротные Ильюшин, Шеин и Васильев — коллеги теперь.

— Опять теряемся, Сидорин? — подколол меня комбат, едва я вошел.

— Виноват, командир, — козырнул я.

Почти и не опоздал.

— Об умениях товарища капитана заставлять командный состав ждать рапортовали еще в августе 41-го, — заметил Боровой.

Я вспомнил старшину, в груди потеплело. Подошел, поздоровались за руку, и комбат поставил задачу. Суть — готовим общий полковой удар по всему участку, а нам придется разведать окрестности.

Одинцов водил карандашом по карте, рассказывал о соседях, разграничительных линиях, приданных средствах. Меня больше интересовали цели моей роты, но я терпеливо слушал и старался запомнить на всякий случай — вот так бои видят сверху, а я как-то привык лицом в грязь. Комбат закончил и отпустил «стрелков», после чего поставил задачи мне, снабдив картой, на которую надо нанести разведанное и дав указания по языку:

— Нужен не первый попавшийся фриц, нужен офицер или писарь при штабе, с документами. Тут, — он ткнул в карту, в хутор за немецкой передовой. — По данным, стоит штаб их батальона. Далеко, за передним краем, влезть тяжело. Но твоя рота, капитан, по этому делу первая в дивизии. Вопросы?

— Никак нет, командир.

— Теперь второе. Пособие твоё по крепости, что я тогда заказывал, я передал. Толковое. По нему теперь других штурмовать учат. Так что ты, капитан, вроде как уже преподаёшь, сам того не зная.

— Спасибо, Андрей Евгеньевич, — поблагодарил я.

— Роту ты тянешь, — продолжил он. — И тянул давно, ещё при Дзагоеве, земля ему пухом. Наверху тебя заметили. Герой, командир от бога, людей бережёшь и дело делаешь. Есть мнение двинуть тебя выше — на батальон или в штаб, но придется поучиться. Сейчас, когда самое трудное позади, так и быть, отпущу тебя, — улыбнулся.

Боровой покивал — мнение разделяет.

— Разрешите отказаться, товарищ комбат.

Одинцов поднял бровь.

— От майора? От штаба? Ты подумай, не руби сплеча. Не каждому такое предлагают.

— Понимаю, Андрей Евгеньевич. Разрешите отказаться?

Комбат нахмурился:

— На каком основании?

— Пехотной гордости? — подозрительно прищурился Боровой.

— Никак нет, товарищ политрук, — улыбнулся я. — Просто война в поле дает мне иллюзию контроля над собственной жизнью там, где может прилететь в любой момент.

Глаза комбата округлились, карандаш со стуком упал на стол.

— И я — Чапаевец, возле моря воевал. Почти морпех. Это — важная часть моей идентичности, и это позволяет мне прыгать в узкий проход на МГ-42.

Боровой играл морщинами на лбу, удивление комбата росло.

— Штабная работа важная и нужная, и я уважаю тех, кто ей занимается, но лучше всего на свете я умею другое, Андрей Евгеньевич, — подытожил я.

Одинцов долго молчал, глядя на меня, а потом усмехнулся в усы:

— Шуруй тогда в снегу лежать, морпех.

— Есть! — козырнул я и покинул штаб строевым шагом.

Каждому свое.

Полдня я просидел над картой и над тем, что принесла дневная разведка. Расклад вышел простой и поганый: в лоб к хутору не подойти — голое поле, простреливается насквозь. Значит, работаем по классике: ночь, малая группа, стык между немецкими позициями, где наблюдение пожиже.

Вечером собрал группу — ту же, с которой хожу не первый месяц и в которой уверен, как в себе.

— Культурная программа вечера, — объявил я над картой. — Хутор. В хуторе штаб немецкого батальона. Берем документы и, если повезет, фрица пограмотнее. Гацоев ведет. Гурьев наточит ножик…

— Всегда наточен, командир.

— … Хасанов прикрывает отход. Лунарь работает по основной специальности.

— Дык завсегда, — шаркнул ножкой форточник. — А что за фатера?

— Фатера богатая. С сейфом.

У Лунаря загорелись глаза — как у Кольки при виде пианино.

Через передний край просочились по стыку. Немецкое боевое охранение прошли так близко, что слышали, как часовой напевает под нос и притопывает, греясь. Гацоев провел нас в шаге от него — никто не хрустнул, не звякнул, не дохнул. Один раз над передовой взмыла осветительная ракета, и мы вжались в мерзлую пашню, пережидая ее мертвенный свет. Пронесло.

К хутору подобрались за полночь. Штаб — крепкая хата в центре: часовые, во дворе штабная машина, окна занавешены. Все как доктор прописал. Мы залегли в бурьяне и долго смотрели: считали часовых, засекали маршруты и смены. Поспешим сейчас — потом придется пробиваться с боем и сомнительными шансами. Посмотрели, посчитали, запомнили, придумали простой, но рабочий план и взялись за дело.

Гацоев с Гурьевым сняли двух часовых во дворе. Тихо — даже знавший чего ждать я ничего не услышал. Дальше я радушно указал вору на дом, и Лунарь с шутливым поклоном влез в окно. В доме спали немцы — за время лежания мы насчитали человек восемь, которые вошли и не вышли — поэтому малейшая ошибка Лунаря грозила провалом. Мы сидели, растворившись в тенях, глазели по сторонам и старались не нервничать.

Через пару минут изнутри тихо звякнула отодвинутая щеколда.

— Заходите, гости дорогие, — шепотом пригласил нас лыбящийся Лунарь.

Мы вошли. Нос защекотали знакомые, неприятные нотки.

— Перебил? — спросил я.

— Умаялись, пусть отдыхают, — скромно потупился он.

Гурьев одобрительно хмыкнул, и Лунарь с хозяйским видом повел нас вглубь дома.

— Ах, какой сейф, командир! — вздыхал он по пути. — Такой взрывай, сверли, пили — быстро не сдастся. Такой лучше всего с собой увозить для интимного общения.

Сейв и впрямь внушал — немецкий, здоровый, неубиваемый даже на вид. Лунарь присел на корточки, попросил тишины, прижал ухо и пальцы к дверце, тронул колесико.

Я стоял у окна и смотрел, как он колдует. Колесико шло по толике миллиметра. За стеной, в двух шагах, спали мертвые немцы, снаружи, вдалеке, спали и патрулировали немцы живые. До проверки постов время еще есть, но какой-нибудь беспокойный фриц в любой момент может захотеть проверить.

Замок щелкнул. Лунарь выгреб из нутра пачки бумаг, карты, книжки в коленкоровых обложках и ссыпал добычу в мешок с той же безмятежной ухмылкой, с какой возвращал кисет в первый день.

— Без ухаживаний и предварительных ласк, — укоризненно покачал он головой. — Нехорошо.