Страница 54 из 65
Он умер спокойно, с этой своей улыбкой, глядя куда-то мимо меня, в сторону родных гор. Я опустил его на землю и посидел рядом, пока меня не окликнули — потому что война не давала времени даже на то, чтобы проститься.
Гибель казавшегося бессмертным и незыблемым как сам Кавказ майора окончательно выбила из роты вяло шевелившийся после моих кулаков и ора боевой дух. Дзагоев был из тех командиров, за которыми идут не за страх, а за совесть — грубоватый, надёжный, свой, знавший эти горы как двор родного дома. Без него рота осиротела, и я чувствовал вокруг это молчание — тяжёлое, растерянное, какое бывает, когда из дома уходит хозяин.
Я принял командование, а к вечеру получил подтверждение — Гуров прислал коротко: капитан Сидорин временно принимает командование ротой. Ничего неожиданного — я и так тащил её половину боёв, и все давно смотрели на меня как на второго после майора. Но одно дело тащить, а другое — отвечать за всё. Не привыкать.
Мужики смотрели на меня, и в их взглядах не было ни удивления, ни сомнения — только ожидание. Они ждали, что теперь скажу я, куда поведу, как решу.
Первым своим приказом ротного я запретил высовываться на том участке вовсе — перевёл наблюдение на перископы и на Лунаря, который умел смотреть, не подставляясь. Пусть немец на том берегу ждёт наши головы сколько влезет. Вечером я нашёл Хасанова на его позиции. Он чистил винтовку Журавлёва в темноте, на ощупь, и не обернулся, когда я сел рядом.
— Слыхал про майора, — поделился он.
Не вопрос.
— Характер широкий был, — развел я руками. — Хер спрячешь.
— Пообещал?
— Пообещал, — кивнул я. — Так и так эту проблему решать придется, че бы не пообещать.
Хасанов помолчал, потом сказал, глядя в темноту на тот берег:
— Только чур мой выстрел первый, командир. За Тимофея я его начал — мне и кончать. А не выйдет у меня — тогда твой черёд.
Я не стал спорить. У каждого был свой счёт к человеку на том берегу, а очередь мы поделим потом. Главное, чтобы этот счёт вообще удалось предъявить.
Дуэль не кончилась. Грубер был жив, Хасанов был жив, и теперь между нами и тем берегом висела натянутая струна, которую кто-то должен был порвать. У Хасанова с немцем был свой счёт, у меня — теперь свой, за Дзагоева и за страх моих бойцов.