Кавказ

Глава 2

Ветер из ущелья дул ровно и монотонно, играя натянутым на высоком дереве кумачом. Стяг то опадал вдоль древка, обвисал тряпкой, то вдруг наливался ветром, расправлялся во всю ширь и бился над строем как живой. Когда из-за хребта, через тучи, пробивалось солнце, золото на полотнище вспыхивало и гасло, едва ветер заваливал знамя набок.

Рота выстроилась на ровной площадке между саклями и обрывом — на единственном месте, где можно было поставить людей в две шеренги, не загоняя на склон. Утро выдалось холодное. От дыхания шёл пар, который ветер подхватывал и уносил в обрыв. Бойцы кутались в шинели, переступали с ноги на ногу, дышали на руки и зябко прятали подбородки в воротники.

Я стоял перед строем, лицом к нему, и оглядывал роту. Всю я её ещё не знал — сто с лишним человек, большую часть знаю пока только в лицо, да и то приблизительно. Это старослужащих, а с зеленью благодаря курсам мы познакомиться успели более-менее.

Вон конопатый Поляков, в шинели не по росту, тянет шею и пялится на знамя, любуясь игрой света на золоте с красным. Тот самый, который торопился и суетился, покуда Дзагоев его не осадил. Будь конопатый постарше, я бы его и не запомнил, но на Сашку похож больше, чем мне бы хотелось.

Рядом — Аман, казах-степняк, скуластый, узкоглазый. Стоял неподвижно, словно каменный, и только глаза ходили за полотнищем туда-сюда. Высота хреново дается, но привыкнет, а великолепное зрение и глазомер — на занятиях приметил — останутся.

Грузного пулемётчика в заднем ряду звали Пузырёв. Не салага, старожил — запомнился потому, что пулеметчик всегда запоминается. Стоит, перетаптывается с ноги на ногу и время от времени вытирает нос — простудился немного.

А в первой шеренге тщетно пытался стоять смирно подвижный, вёрткий боец по фамилии Чиж — чесал нос, шмыгал, тёр щёку. Мелкий, юркий, на ученьях по отвесной скале шёл, что муха по стене — такому в разведке цены не будет, если «юркость» в расположении перед выходом на дело оставлять.

Полноформатного оркестра у нас здесь нет, но это не помешало поскрести по сусекам и собрать солянку. Один боец с помятой трубой, рядом — гармонист, а третий будет стучать обмотанной тряпкой палкой по пустому бачку. Та еще симфония будет, зато громкая и от всей души!

Снизу, по разбитой дороге, натужно воя на подъёме, вполз заляпанный по самые стёкла «Газик». Из него выбрался комдив, полковник Брагин — невысокий, плотный, в перетянутой ремнями шинели, с серым лицом человека, который давно не высыпался. За ним вылезли замполит и еще пара штабных. Дзагоев пошёл навстречу, печатая шаг, вскинул руку, доложил. Брагин махнул — вольно — и они вместе пошли вдоль строя.

— Здорово, орлы! — бросил Брагин на ходу.

Голос сорванный, негромкий.

— Здра-жла-та-щ-полковник! — выдал строй вразнобой, и ветер унёс эхо в ущелье.

Брагин встал перед серединой строя, оглядел роту и коротко кивнул Гречко: начинай.

— Старший лейтенант Сидорин, выйти из строя!

— Есть! — я козырнул, чётко шагнул вперёд и развернулся лицом к роте, под самое знамя.

Гречко вышел вперёд, развернул бумагу. Ветер тут же рванул лист — замполит удержал, перехватил обеими руками, набрал в грудь воздуха и начал читать, громко, на казённый манер, каким читают указы:

— Указ Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. О присвоении звания Героя Советского Союза начальствующему составу Красной Армии.

Ветер рвал слова в клочья, до задних рядов долетало через одно, и бойцы тянули шеи.

— За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и проявленные при этом доблесть и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда старшему лейтенанту Сидорину.

Героя⁈ Ничего себе!

Калюжный, в первой шеренге, поймал мой взгляд и едва заметно ухмыльнулся. Он был там, под Севастополем. Он один знал, как всё вышло на самом деле — и какое там геройство, скорее везение пополам с бедой. Я отвёл глаза.

Брагин шагнул ко мне. В руках держал раскрытую коробочку, но смотрел не в неё, а мне в лицо — прямо, оценивающе. Героя в дивизии дают не каждый день, потому он и приехал сам, а не прислал кого помельче.

— От имени Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, — произнёс он громко, на весь строй, и сорванный голос налился весом. — Вручаю вам, товарищ старший лейтенант, орден Ленина, медаль Золотая Звезда и грамоту Героя Советского Союза.

Он приладил мне на грудь сначала орден Ленина, выше — Звезду: небольшую, тяжёлую, тёплого золота, с номером на луче. Пальцы у него были холодные, неловкие от стужи; с застёжкой он провозился дольше, чем хотел, и вышло не парадно, а буднично. Потом подал грамоту — твёрдую, в красном коленкоре. Я принял. Бумага оказалась тяжелее, чем выглядела.

— Служу Советскому Союзу! — отчеканил я, как положено, и собственный голос показался чужим.

Брагин коротко кивнул — но не отступил, а обернулся к замполиту. У Гречко уже был наготове второй лист.

— И это ещё не всё, — сказал Брагин. — Читайте, товарищ замполит.

— Приказ командующего войсками фронта, — снова раздался голос Гречко. — Старшему лейтенанту Сидорину присвоить досрочно воинское звание капитана.

По строю прошёл шорох — в сравнении с Героем капитанство меркнет, но все равно этот день многие запомнят. Я — точно запомню!

— Служу Советскому Союзу! — повторил я.

— Заслужил, капитан, — сказал Брагин уже тихо, только мне, и крепко, по-мужски, пожал руку. — Носи. И гляди, чтоб не последняя.

Ветер рванул знамя, оно плеснуло алым, и грянула наша солянка. Вышло криво — труба пустила петуха, гармонь поехала куда-то вбок, бачок забухал не в такт — но они тянули, краснея от натуги, и над ущельем поднимался Интернационал. Нескладно, зато громко и от всей души. Строй подобрался, вытянулся.

Музыка смолкла, и ветер стал слышнее. Строй не распускали. Гречко снова шагнул вперёд, поднял вторую бумагу, заявив:

— Не одним Сидориным жива Красная армия. За отличие в боях под Севастополем и при выходе из Крыма награждаются бойцы его группы.

И стал читать — фамилия за фамилией. Названные выходили из строя по одному, вставали перед знаменем, а Брагин шёл вдоль короткой шеренги, привинчивал награды и жал руки.