Кавказ

Он присел на камень, свернул цигарку и принялся рассказывать:

— Предки мои при Шамиле против русских воевали. Долго воевали, а потом на службу Государеву пошли. Вместе с русскими врагов били. Я еще ходить-то толком не умел, а дед с отцом уже шашкой орудовать учили. Не шибко, если начистоту, полезно, — ухмыльнулся и перешел к теме пошире. — Воин при силе должен. При большой, настоящей. Деды мои бились против Царя, потому что тогда сила была за горцами. За Шамилем. Своя правда и своя мощь. А нынче сила у Партии. У товарища Сталина. За ним — страна, народ, армия, заводы. И сила эта — правая, потому что фашисты никого не пощадят. Дурная у них сила, от шайтана. За кого джигиту воевать, как не за того, у кого и сила, и правда?

— Не поспоришь, товарищ капитан, — кивнул я.

На следующем практическом занятии Лев оступился и, если бы не страховка, упал бы в расщелину с метров двадцати.

— Лейтенант учит по науке, и учит правильно, — заметил Дзагоев, когда мы собрались вокруг бледного, немного дрожащего Льва. — Только гора-то была до всякой науки, и после нее останется. Гора не по науке убивает. Гора — она живая. Ее знать нужно, и не по книжкам — нутром, — он повернулся направо и указал на далекий, упирающийся в небосвод, снежный купол. — Вот Казбек стоит. Старики сказывали: к нему богатыря приковывали на самой вершине. За то, что огонь у богов украл да людям отдал. Висит там и поныне, мерзнет. Гордый был, а гора гордых ломать любит. Гордость в горах первым делом долой. Гордость — она промеж людьми и перед самим собой, а здесь… — он помолчал и обвел рукой вокруг. — Сами видите — мы здесь пылинками промеж исполинов суетимся.

Я не очень понял, причем здесь Прометей, но с сутью не спорил — горы нужно уважать, потому что иначе останешься еще одним отполированным ветрами костяком на склонах.

С нами училось несколько бойцов из свежего пополнения. Им поблажек за наличие горного опыта не дали — нет их у них. Зимин гонял их с утроенной силой, а Дзагоев не ленился накидывать сверху.

Среди новичков был степняк-казах. Ему было тяжело — высота давила, на подъемах он задыхался, Зимин рассказывал о горной болезни и о том, что торопиться не надо, а бойцы и сам казах упражнялись в остроумии — распределили же, блин.

Проблемы с торопливостью были и у другого — русского конопатого пацана, до боли напоминающего Сашку. Этот на третий день умудрился неудачно упасть и потянуть запястье. Дзагоев отвел его в сторонку, о чем-то тихо поговорил пару минут, и с тех пор пацан не торопился, почему-то опасливо вжимая голову в плечи каждый раз, когда Дзагоев прямо на него смотрел.

Дни в учебе, быте, сытной кормежке и прочем летели быстро. Группа осваивалась хорошо, добирая то, чего не дал нам Крым, а новички осваивали азы и переходили к «середине».

На исходе четвёртого дня, под вечер, когда я валялся на койке и сыто отдувался после ужина, меня отыскал старшина Кравчук — сумрачный, как всегда, будто я лично у него из котла таскал.

— Завтра построение, товарищ старший лейтенант, — сказал он. — С утра. Форма одежды — парадная. Начальство из дивизии пожалует, — помолчал, пожевал ус. — Награждать кого-то приедут. Что-то подсказывает — тебя.

— Возможно, — пожал я плечами. — Спасибо, товарищ старшина.

Кравчук хмыкнул, ушел по своим делам, а я посмотрел в окошко. Темнеет.