Кавказ

Глава 6

Высота не имела названия. На карте у неё был только номер — голая отметка с тремя цифрами, гора как гора — таких вокруг немеряно. Но эта высота нависала ровно над тропой, по которой к нам шло всё — патроны, жратва, пополнение — и пока на ней сидел немец, тропа простреливалась насквозь. Третьи сутки немцы там сидят.

— Вторые сутки не подвезти ничего, — озвучивал Тимаков, тыча карандашом в отметку. — Двух ездовых уже сняли. Высоту надо брать. К утру.

Начальник разведки дивизии был молод, чисто выбрит и говорил так, будто читал приказ с листа, даже когда листа не было. Я его видел впервые, но породу знал хорошо: такие любят чертить стрелы на карте и не любят считать, во что эти стрелы обходятся живым людям. Стрелка у него выходила красивая — прямо в лоб, по кратчайшей.

— В лоб не возьмём, — сказал я. — Положим роту и не возьмём. Они наверху, мы внизу, склон голый. Их там, может, взвод, но взвод егерей на готовой позиции приравнивается к роте.

— У вас приказ, капитан.

— У меня люди, — сказал я. — Приказ я выполню. Дайте выполнить с умом.

Тимаков поднял на меня глаза. В них было ровно столько тепла, сколько в той карте. Взгляд его скользнул по мне, остановился на груди — там, где должна висеть звезда Героя. Героя можно и послушать, верно?

— С умом, — повторил он. — Герои всегда с умом. Излагай.

Верно.

Я покосился на Дзагоева. Тот стоял рядом, мял в пальцах потухшую цигарку и в спор не лез, но по лицу было видно — думает о том же. Он эти горы знал как свою ладонь, и в лобовой штурм верил не больше моего.

— Высоту видно с трёх сторон, — сказал Дзагоев неторопливо. — А с четвёртой, с северной, скала. Они туда и не смотрят, там, по их разумению, человек не пройдёт. Человек обычный — не пройдёт. А мой Гацоев пройдёт.

— Вяжем их с фронта, — подхватил я. — Миномёты, пулемёты, шуму много, лезем будто в лоб. Они все стволы туда развернут. А группа в это время по скале выходит им в спину. Будет плохо, но так — справимся.

Тимаков помолчал. Постучал карандашом. Ему хотелось простой стрелки, а не этой возни со скалой, но возразить было нечего — своего плана, кроме «к утру и в лоб», у него не имелось.

— Под вашу ответственность, — сказал он наконец. — К утру высота должна быть наша. Не возьмёте — пойдёте в лоб, как сказано. Ясно?

— Яснее некуда, — сказал я.

Когда он ушёл, Дзагоев сплюнул табачную крошку и негромко проговорил:

— Молодой. В горах не воевал. Думает, гора — это та же равнина, только дыбом, — он усмехнулся в седые усы. — Ничего. Гора его научит. Гордых она первой ломает.

В тот же день, засветло, мы втроём — я, Дзагоев и Гацоев — выползли на соседний отрог, поглядеть на высоту вблизи. Лежали в камнях, смотрели в трофейные и штатные бинокли. Высота выглядела обманчиво-мирной: серый горб, осыпь, редкие кусты, но если знать, как смотреть, видны рукотворные следы.

— Вон, под скалой, пулемёт, — тихо говорил Гацоев, не отрываясь от бинокля. — И второй, левее, в камнях. Тропка натоптана, видишь? Туда им патроны носят. А там, у седловины, ещё гнездо, его сходу не возьмёшь.

Я считал за ним. Выходило три пулемётных точки по фронту, грамотно разнесённых, чтоб простреливать склон навстречу и накрест. В лоб по такому и роты не хватит. А северная скала, та самая, на которую немец не смотрел, отсюда и впрямь казалась неприступной — голый отвес в небо. Я поглядел на неё, потом на Гацоева.

— Пройдём?

— Пройдем, — сказал он так, будто речь шла о том, чтоб улицу перейти. — Я там козьей тропой ещё мальчишкой лазил. Немец её не знает. Немец карту читает, а гору не чует.

Роту подняли затемно. План был простой по замыслу и тяжёлый по исполнению. Фронтом командовал сам Дзагоев. Ему доставались пулемёты, основная масса роты и миномёты — чтобы с рассветом наделать как можно больше грохота и дыма и убедить немца, что вся беда идёт снизу, по склону. Миномётами заправлял приданный нам сержант — осетин Цораев, коренастый, неразговорчивый, с лицом, на котором никогда ничего не отражалось. Он осматривал свои трубы и плиты так, будто пересчитывал родню, и на людей глядел сквозь, как через пристрелочную таблицу.

— Дотянешь до гребня? — спросил я его.

— Дотяну, — ответил Цораев, подумал и добавил. — Если ветра не будет. Будет ветер — своих не положу, но и фрицу полегче станет.

Больше за все утро он и десятка слов не сказал, и мне это понравилось. В помощь Цораеву придали бойца — здоровенного парня по фамилии Баг, второгодка, невероятной силы и такой же неуклюжести. Он навьючил на себя две плиты и связку мин, под которой обычный человек сел бы на землю, и попёр в гору, как мул. По дороге он успел выронить флягу, зацепить котелком за камень так, что звон пошёл по всему распадку, и наступить Кольке на ногу.

— Баг, ты не боец, ты обвал, — сказал ему Бочкарёв, ротный наш балагур, отползая подальше. — Тебя в атаку не водить надо, а с горы спускать. Один скатишься — немца до моря сметёшь.

— Так я ж тихо, — удивился Баг.

— Тихо, — согласился Бочкарёв. — Как лавина.

Посмеялись вполголоса и полезли каждый в свою сторону. Дзагоев — вниз и в обход, к фронту. Я с ударной группой — в темноту, к северной скале.

Группу я взял малую, но зубастую: Гацоев проводником и первым номером, Хасанов, Аман, Калюжный, Колька с пулемётом и ещё семеро ротных, отобранных Дзагоевым. Гацоев шёл головным. Невысокий, коренастый, перебитая когда-то надвое бровь придавала лицу выражение вечного спокойного сомнения. Он не лез на кручу — он словно тек по ней речкой, находя опору там, где я видел голый камень, и читал тропу на десять шагов вперёд.

— Тут тихо, — сказал он мне у подножия скалы, задрав голову в темноту. — Камень живой, осыпь. Кто полезет шумно — того гора сама и сбросит. Идём медленно. Медленно — значит быстро.

Лезли долго. Скала была не отвесная, но близко к тому, и в темноте каждый выступ приходилось щупать пальцами, прежде чем доверить ему вес. Аман пыхтел сзади тяжелее всех — степняку высота давалась мукой, на подъёме он задыхался, хватал воздух ртом, но не отставал и не жаловался. Я слышал, как он считает про себя по-казахски, чтобы дышать ровно. Зато глаз у него и в потёмках работал лучше нашего — дважды он трогал меня за сапог и показывал вниз, где осыпь уходила в черноту, и я переставлял ногу, куда он указывал.