Кавказ

Сорвался Чиж. Юркий, лёгкий, он и оскользнулся-то по-кошачьи — но лёд под ним поехал, нога ушла в пустоту, и Чиж с коротким вскриком повалился набок, к обрыву, заскрёб руками по гладкому льду, не находя зацепа.

Гацоев успел. Почти не глядя подлетел, сунул руку, поймал Чижа за шиворот, за лямку, дёрнул на себя, вжал в скалу. Они оба на миг повисли над пропастью, Гацоев держал, и я уже рванулся к ним — но горец устоял, выгреб, втащил Чижа обратно на карниз.

Несколько секунд оба лежали, вжавшись в камень, тяжело дыша. Чиж был белее снега.

— Цел? — спросил Гацоев.

— Цел, — просипел Чиж. — Мать честная. Цел.

— Под ноги смотри, муха. Лёд — он быстрого первым роняет. — Гацоев поднялся, отряхнул руки. — Дальше пошли. Тут стоять нельзя.

Дальше шли ещё медленнее, ещё сильнее цепляясь за каждый выступ. Но обошлось — спустились с проклятого траверса на тропу пошире, а там уже и под гору, в долину, к жилью.

В расположение вернулись к вечеру второго дня — вымотанные вусмерть, замерзшие, голодные, но полным составом и целые. В сакле Дзагоева мы с ним и Гацоевым расселись вокруг карты и нанесли и уточнили свежие пометки.

— Стало быть, через аул полезут, — подытожил Дзагоев, разглядывая карту. — Ну, теперь знаем. И мы это место знаем, и они. Кто первый закрепится, того и гора.

— Закрепимся? — спросил я.

— Прикажут — закрепимся. — Дзагоев свернул карту, поглядел на меня устало. — Ты вот что, капитан. Зелень свою хвали. Казах сегодня себя показал, и конопатый стерпел, не сорвался, хоть и рвался. Обвыкаются помаленьку. — Он усмехнулся. — А обвыкнуться им надо побыстрее. Чует моё сердце, скоро тут станет горячо.

Сердце у Дзагоева было битое, опытное. Такому я привык верить.