Кавказ

Дальше всё заняло несколько секунд. Хасанов снял переднего, я — заднего. Аману досталось проконтролировать трупы. Чисто, накоротке, без возни. Два егеря осели в камнях и больше не шевелились. Эхо коротко простучало по склону и стихло.

— Аман, прикрываешь, — сказал я. — Равиль, со мной. Глянем, кто к нам в гости шёл.

Спустились, осмотрели. Молодые ещё, крепкие, ухоженные — все они такие в первый год службы, а потом война накладывает отпечаток. Снаряжение доброе. У одного — карабин, у другого, заднего, оптическая винтовка с длинным прицелом. Стрелок, выходит. По карманам — всякая мелочь: галеты, плитка шоколада, патроны, фотокарточка какой-то девицы. А у стрелка во внутреннем кармане кителя нашёлся блокнот в коленкоровой обложке, исписанный мелким готическим почерком.

— Бумаги бери все, — сказал я. — В разведотделе разберут.

Собрали оружие, патроны, гранаты, жратву, документы, блокнот — и ушли наверх, радуясь тому, что отделались даже не легким испугом, а четырьмя патронами на троих.

Блокнот я, как полагается, отнес Дзагоеву. Тот повертел, полистал, хмыкнул и вызвал штабного переводчика. Переводчик пробежал глазами пару страниц, поморщился и махнул рукой:

— Личное. Дневник. Про любовь да про погоду. Военного — ничего. Забирай, капитан, на самокрутки сгодится.

На самокрутки пустили не сразу — вечером, у очага, блокнот пошёл по рукам как трофей-потеха, и читать вслух усадили Льва, который знал немецкий. Мужики расселись вокруг, придвинулись к огню. Лев надел очки, раскрыл блокнот и повёл — переводя с листа, неторопливо.

— «…Третий день идёт снег. Здесь, в горах, он совсем не такой, как у нас в Тюрингии. Холодный и злой…».

— Это да, — вставил Гнатюк. — Это он верно подметил. Злой тут снег.

— «…Я так скучаю по моей Гретхен. По вечерам, когда стихает стрельба, я достаю её карточку и подолгу смотрю…».

— Ха! — хохотнул Гурьев. — Знал бы ты, фриц, как твоя Гретхен там без тебя скучает. С Карлом каким-нибудь. Они, бабы, ждать не любят.

Засмеялись.

— Цыц, дайте послушать, — шикнул кто-то.

— «…Кормят сносно. Вчера давали шоколад и эрзац-кофе. Но я мечтаю о настоящем мамином штоллене…»

— Зажрались, — заметил Колька, жуя кубик трофейной плитки. — Ниче, мы доедим.

— «…Вчера Дитрих, между двумя мелодиями на губной гармошке, рассказал мне, что нам повезло: мы служим в одном полку с самим Грубером. Это легендарный стрелок, настоящий профессионал, о нём говорят по всему фронту. Говорят, он бьёт без промаха с такого расстояния, на каком обычный человек и цели-то не разглядит…»

На секунду у огня стало тише. Журавлёв, до того лежавший молча, чуть приподнялся. Хасанов, сидевший с краю, перестал жевать.

— Видали мы этих профессионалов, — фыркнул Калюжный. — У каждого фрица в полку свой снайпер легендарный. А как до дела — бежит, портки теряет.

— Это да, — поддакнули вразнобой.

Лев перелистнул и повёл дальше:

— «…Завтра нас перебрасывают выше. Говорят, там совсем холодно. Надо не забыть надеть обе пары носков…»

— Дельный совет, — крякнул Гнатюк. — Хоть тут фриц голову включил.

— «…Если я не вернусь, пусть кто-нибудь передаст матери, что я думал о ней до последнего. И о Гретхен. Даже если она с Карлом…»

— Во! — обрадовался Гурьев. — И этот про Карла думает! Чуял, значит, кошка драная.

Грохнули так, что у очага аж пламя качнулось, а в саклю вбежал Федька:

— Обед готов, мужики! Котелки в зубы и погнали!