Кавказ

Федька сидел и сиял так, что хоть прикуривай. Военкор строчил, не поднимая головы, и я прямо видел, как из-под его пера выходит что-то вроде «Как и миллионы сверстников, Федор Лапин ушел на фронт добровольцем…».

— А мы покуда дорогу обчистили, — вступил Гурьев неторопливо, по-хозяйски. — Я по машинам прошёлся, кто шевелился — того успокоил. Без баловства, по-таёжному. А там — богатство. Колбаса кругами, кофе настоящий, мешок целый, шнапс, патроны, гранаты. Мы как мулы навьючились.

— Это Гурьев умеет, — хмыкнул Калюжный. — Где пожива — там он первый. Нюх.

— Нюх у меня охотничий, — не обиделся Гурьев. — Тем и живём.

Посмеялись, и я вернул разговор куда надо:

— С нами тогда еще политрук Мальцев и Степан были. Настоящие воины и идейные коммунисты. Они потом, когда немцы облавами нас душить начали, погибли. Очень нам их не хватало. Хорошо, что посмертно наградили — они заслужили.

У костра примолкли. Кто-то стянул шапку. Военкор перестал писать, поднял глаза.

— Заслужил, — тихо подтвердил Калюжный.

Помолчали, сколько положено. Потом я кивнул — дальше — и снял с разговора тяжесть:

— Ну а развязка вышла такая, что мы сами поверили не сразу.

— Это да, — оживился Колька. — Это самое интересное!

— Ночью я сел трофейные бумаги смотреть, — продолжил я. — Во время операции времени не было, поэтому отложил. Карты, документы, всякое. А там, в одном планшете, кожаном таком, с позолотой — удостоверение. Открываю, читаю — и не верю. Фон Манштейн. Генерал-фельдмаршал.

— Во! — не утерпел Калюжный. — А мы-то конвой щёлкнули как любой другой! Знать не знали, что Манштейновский! Едет фельдмаршал по своему тылу, спокойный, а тут — мы, голодранцы из-под земли.

— Так и вышло, — сказал я. — Не охотились мы на фельдмаршала. Партизанили как все. Под руку подвернулся.

Про голод, который нас и толкнул на подвиг, лучше умолчать — некрасиво в газете смотреться будет.

После рассказа началось фотографирование.

— Группу, группу давайте, — засуетился корреспондент, отступая с «лейкой». — Героя в середину, остальных вокруг. Тесней становитесь, товарищи, тесней.

Мои потянулись было в кадр, да на полпути застопорились. Журавлёв замялся, Лев и вовсе попятился, протирая очки.

— Командир, — вполголоса сказал Журавлёв. — Так нас же при том деле не было. Ни меня, ни Льва. Какие мы тебе «группа Манштейна»?

— В кадр, в кадр, — замахал на них корреспондент, не вникая. — Все были, все герои. Читателю не объяснишь, кто где стоял. Группа капитана Сидорина — значит, вся группа.

Лев глянул на меня с сомнением: дескать, врать-то нехорошо. Я махнул рукой — подходите.

— Становись, чего там. Группа — она и есть группа. Кто Манштейна валил, кто меня после прикрывал — один чёрт, свои. Лев, не родной, что ли? Иди сюда.

Лев крякнул, очки нацепил и полез в кадр. За ним — Журавлёв, ухмыляясь. А дальше пошла возня, какая всегда идёт, когда десяток мужиков пытаются красиво встать в кучу. Гнатюк (у этого сомнений о причастности не возникло, полез в кадр смело) с Гурьевым сцепились за место по правую руку от меня — оба здоровенные, оба норовили попасть поближе к Герою, пихались плечами, как пацаны.

— Двигай, лось, заслонил весь свет.

— Сам двигай, тебя в аккурат поперёк всей карточки.

Хасанов втиснулся с краю и руку с забинтованным пальцем держал за спиной — не хотел увечье на карточку. Колька лез в самую середину и сиял так, будто это его сейчас на всю армию пропечатают. А Федька, протиснулся откуда-то сбоку, пристроился с самого краешка, вытянулся в струнку и замер.

— Спокойно, товарищи, спокойно, — бубнил корреспондент из-под «лейки». — Не дышим. Снимаю.

Что-то щёлкнуло. Готово.

Карточка — штука долгая. Нас, может, уже и не станет, а она останется: все живые, тесной кучей, лыбимся в объектив. Как тогда, на Севастопольской карточке.

Боровой остался доволен.

— Вот это дело, — приговаривал он, потирая руки. — Это я понимаю. Через неделю, капитан, прочтёшь себя в газете. Вся армия прочтёт.

— Спасибо на добром слове, товарищ старший политрук.

Своих я попозже отозвал в сторонку — тех, кого газетчик записал в «группу Манштейна» задним числом. Сказал коротко, без нравоучений:

— Вы, мужики, на карточку не серчайте. Вы знаете, как было, и я знаю. А газета пусть пишет, как ей надо. Кому-то там, в окопе, эта брехня сил придаст. Значит, пускай.

— Да мы чего, — пожал плечами Журавлёв. — Мы понимаем. Просто чудно — в герои попал, а сам и не воевал в тот раз.

— Ничего, — сказал Лев рассудительно. — В следующий раз навоюем, чтоб карточка не врала.

Посмеялись.

* * *

Глубоким вечером мы заступили на наблюдательный пост. Я. Аман и Хасанов. Сидели за камнями над тропой, что вилась внизу, в распадке, и держали каждый свой сектор. Я — середину, Хасанов — правое крыло, Аман — левое, к скалам. Час сидели, другой. Холодно, скучно, пусто. Самая обычная служба — та, про которую в газетах не пишут, а из которой война на девять десятых и состоит.

— Командир, — тихо позвал Аман. — Глянь в мой сектор. Левее сухого дерева, под скалой. Там кто-то есть.

Я перебрался к нему, всмотрелся. Сперва не увидел ничего — камень, тень, кусты. А потом тень шевельнулась. И ещё раз. Двое. Шли понизу, вдоль скалы, медленно, грамотно — от укрытия к укрытию, низко пригнувшись, в серых маскировочных накидках, почти неотличимых от камня. Не лезли напролом, не маячили. Знали своё дело. Я бы их, возможно, и не заметил, но теперь уже не важно.

— Молодец, — шепнул я казаху. — Глаз — алмаз. Равиль, ко мне.

Хасанов подполз, глянул, куда я показываю. Прищурился.

— Двое, — сказал он негромко. — Крадутся. Лёжку себе ищут, не иначе. Откуда-то отсюда нас потом щупать собрались.

— Похоже на то, — согласился я.

Долго думать тут было не над чем. Двое — не двадцать. Идут к нам в гости, сами, тихо, и пока не знают, что их уже видят. Пропустить нельзя — устроятся, и завтра кого-нибудь из наших не досчитаемся. А брать живьём двоих опытных егерей втроём, на их же территории — лишний риск без нужды.

Я расставил людей. Хасанова с его глазом и стволом — чуть выше, на фланг. Амана при себе. Сам взял середину, нацелил оптику. Подпустили их в распадок поближе, где деваться им было некуда — голый камень, склон, тропа в ладонь.