Полугород

— Я могу уничтожить его, но не тогда, когда вы двое в опасности. Вам обоим нужно уйти в безопасное место.

Он оглядывает мертвецов, которые продолжают выбираться из могил и подкрадываться к нам. Всё больше, и больше, и больше…

— Мы никуда не пойдем, — говорит София, читая мои мысли.

— Тогда закройте ворота, — говорит он баритоном, решительно. Не тот человек, чтобы спорить, когда на кону жизни студентов. Он обходит лужу запекшейся крови зомби на земле и добавляет: — И сделайте это, не умерев.

Затем он материализует из воздуха зазубренный, поблескивающий охотничий нож и прокладывает себе путь сквозь мертвецов, стоящих у него на пути.

— Ты слышала его.

София снова толкает ворота, пока её челка не прилипает ко лбу от пота. Я пытаюсь помочь с другой стороны, но эти петли явно были сломаны чем-то гораздо более сильным, чем мы. Возможно, магией. Той самой магией, что заколдовала кладбище.

Мое собственное дыхание звучит слишком громко в голове. Чем сильнее мы бьем по воротам, тем больше мертвецов привлекаем. Кто-то хватает меня за платье сзади, и я вонзаю кинжал назад, но тут другой вцепляется мне в пятки, и я не могу дотянуться, и его пальцы — эти холодные, мертвые пальцы — пытаются впиться в мою плоть, и когда я оборачиваюсь, чтобы ударить… они оба мертвы. Наконечники стрел в их черепах.

Мои глаза находят Софию с поднятым арбалетом, мертвые зомби лежат между нами.

— Говорила же, что прикрою тебя.

Мы наблюдаем, как еще двое спотыкаются о павших мертвецов, пытаясь перебраться к полю. Но они не могут преодолеть груды гниющей плоти под ногами. Ломая кости, они валятся в грязь.

Я открываю рот, чтобы поблагодарить её, когда меня осеняет идея.

— Они не умеют лазать, — шепчу я. Я осматриваю лесистое кладбище. — Вон там. Мы можем повалить то дерево. Перекрыть им путь.

Вонзая ногу в кору, я использую кинжалы, словно ледорубы при восхождении на ледяную гору, чтобы взобраться на дерево. София использует свои стрелы для того же самого, и мы быстро справляемся с подъемом. Вид на Старый кампус с вершины дуба был бы пугающе красивым — весь этот кружащийся туман и мрачные, светящиеся окна, — если бы слева от нас на поле для лакросса не было кровавой бани.

— Готова? — спрашиваю я её.

— Ты шутишь? — Она усмехается. — Это будет круто.

Но адреналин течет по моим конечностям так сильно, что они дрожат.

— Я рада, что ты так считаешь.

София вскрикивает так громко, как только может. Несмотря на то что каждая частичка моего существа велит мне «не делай этого», я следую её примеру. Наши крики соперничают с теми, что доносятся с поля. Вороны разлетаются с деревьев вокруг кладбища, визжа в воздухе.

Мертвецы внизу сначала идут медленно. Перенастраивают свое направление. Двигаются на звук. Но чем больше мы кричим, тем быстрее они понимают сигнал. Как и любое стадо, они обладают стадным чувством, и как только приходят несколько, за ними следуют остальные.

Только тогда они пытаются взобраться на дерево, чтобы добраться до нас. Скапливаясь, хрипя, бросая свои гниющие тела на ствол. Руки и ноги отламываются, когда у основания начинает формироваться затор.

— Это работает, — шепчет она. — Смотри.

Теперь спуститься с дерева невозможно. Они окружили нас. Корни начинают лопаться один за другим. Чувства охотника работают на полную мощность, я чувствую, как они ломаются, пока кончики моих пальцев впиваются в облезающую кору. Дерево кренится и качается.

— Расслабься, — говорит София. Она, должно быть, заметила мои побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в ветку, потому что добавляет: — Это как на американских горках.

— Ну вот и твой фильм ужасов, — бормочу я, пытаясь приготовиться к падению. — «Зомби-горки Шесть».

— Четвертая часть была лучше, — шутит она. Не думаю, что ей вообще страшно. — Ты ведь не в своем уме, да?

Стадо делает последний толчок, и ствол вырывается из земли с треском.

Черт, черт, черт…

Земля летит нам навстречу. Толпа нежити стонет и скулит на низких, грохочущих частотах. Я держусь за дерево изо всех сил, а за секунду до удара отпускаю его, чтобы не быть раздавленной под его весом. Я лечу кувырком по вытоптанной траве и грязи. Зубчатое надгробие задевает мое бедро, и боль пронзает меня.

На мгновение я могу только лежать неподвижно. Из меня вышибло дух, воздух застрял в глубине легких. Паника охватывает меня. Я не могу дышать…

Но затем вдох прорывается, и я втягиваю воздух полными легкими.

Когда я поднимаю взгляд, я вижу, что София приземлилась кувырком. Кролик вылетает из кустов, чтобы не быть раздавленным, и дуб с грохотом обрушивается на камни, грязь и надгробия. Обломки забрызгивают нас обеих. Но когда мы встаем…

Могучий дуб упал всего в нескольких футах перед воротами, заперев всех мертвецов в границах кладбища. Они скулят и стонут, карабкаясь друг на друга, пытаясь выбраться. Пытаясь добраться до битвы, всё еще ведущейся на ярко освещенном поле. Но они неподвижны, буксуют на месте.

Мы с Софией обмениваемся взглядами, в которых читаются усталость, боль и триумф, прежде чем начать кромсать массы. Мои кинжалы прорезают гнилую плоть и сохнущие кости, обвисшие глотки и пустые внутренности. Я сглатываю рвотные позывы. Софию тошнит от вони. Но мы продвигаемся вперед, уничтожая их с той тактильной точностью, которая есть только у охотников.

Я собираюсь сказать Софии, что мы сделали здесь достаточно и нам пора идти на поле на помощь, когда весь свет гаснет. Каждый фонарь в кампусе. Фонари на кладбище, люминесцентные прожекторы стадиона, маленькие лампы вдоль булыжной дорожки снаружи. Вся школа погружается в удушающую ночь.

В слишком густом тумане не видно звезд. Но луна висит в небе так, будто придавливает его, шире и желтее, чем я когда-либо видела. Темнота только подчеркивает её огромность — внушительную, карающую, доминирующую в ночи. Когда кампус залит жидкой чернотой, мои другие чувства обостряются. Нос наполняется землистым запахом грибов и мха, смешанным с мускусом гниющей человеческой плоти. Наверху ритмично ухает сова.