Полугород

Он не ошибается. Но и он тоже — и я отказываюсь позволить чему-либо случиться с кем-либо из них. Я говорю себе, что позже будет время проанализировать, как сильно я влипла, раз мне уже не наплевать на этих двоих. И так достаточно паршиво идти по жизни, гадая, не завернет ли милая Пенни за угол в Вавилоне однажды ночью и не столкнется ли с оборотнем, спрашивающим дорогу. Теперь мне приходится беспокоиться еще и о новых друзьях на передовой? Я открыла первую слабость в дружбе с другими охотниками: их жизни находятся в такой же опасности, как и моя собственная.

— Почему её стрелы работают? Мои клинки…

Я снова использую наконечник стрелы, когда на нас набрасывается очередной призрак. Питер проносит меч совсем рядом с моими волосами, чтобы достать того, что сзади.

— Всё дело в соли, Вив, — говорит он. — Стрела Софии… — еще один удар — …мой меч… они были окунуты в соль.

Конечно. Позже я буду чувствовать себя ужасно глупой. А пока я делаю мысленную пометку достать банку соли и добавить её в свой личный арсенал в шкафу.

Питер разрубает еще двух жилистых серокожих существ. Мы помогаем парню с сотрясением мозга добраться до открытой комнаты. Вместе мы пытаемся оттеснить призраков назад, всё дальше и дальше от раненых студентов, но их просто слишком много. И у них был эффект неожиданности, они вывели из строя больше половины этажа. Нас гораздо меньше, и мы зажаты в этом узком коридоре. И я сражаюсь одной чертовой стрелой, и студенты всё еще кричат, и эта школа должна быть неприступной, и почему никто не пришел нам на помощь…

Словно порыв ветра, пронесшийся сквозь туман, каждый призрак взрывается лужей черной гадости.

Моя стрела всё еще наготове, только вот привидение, которое я собиралась проткнуть, теперь превратилось в жидкость у моих ног. Когда мы с Питером оборачиваемся, Рид Грейвхарт стоит в конце коридора.

На нем только низко сидящие спортивки Харкера, на голове жуткий беспорядок, и по четкой линии «V» на бедрах я могу сказать, что он не надел под них ни боксеров, ни трусов. Но идеально высеченная грудь Рида и редкая дорожка каштановых кудрей ниже пупка — это, как ни странно, самое неинтересное зрелище передо мной.

Он держит воздуходувку для листьев.

— Вы в порядке? — спрашивает он. У него запыхавшийся голос, будто он пробежал через весь кампус в четыре пятнадцать утра в поисках воздуходувки, чтобы наполнить её солью.

Коллективное бормотание и стоны звучат как некое подобие «да». Коридор забрызган черным, как бесцветный Джексон Поллок.

Питер спрашивает:

— Другие этажи…

— С ними всё в порядке, — говорит ему Рид, пока бледно-зеленые существа в униформе спешат по лестнице позади него в коридор, чтобы заняться ранеными. Заостренные уши и тонкие черты лица, тихий шепот. Медсестры из лазарета и… пикси. В этом есть смысл, учитывая их способности к исцелению. Некоторые делают непрямой массаж сердца, другие используют синий свет из рук и сотворенные мази, чтобы затягивать раны и вправлять сломанные кости.

Я насчитываю как минимум троих детей с травмами, опасными для жизни — поврежденные артерии, травмы головы, и в животе поднимается волна тошноты. Моя работа — защищать людей, и я потерпела неудачу, потому что не знала о чертовой соли.

Рид тяжело вздыхает.

— Мы закрепили периметр. Цитадель уже занимается этим вопросом. Вы все можете идти спать.

— Это шутка? — говорю я Питеру.

Он хмурится.

— Мы единственная школа, которая обучает охотников. Девианты, вероятно, всегда пытаются прорваться и получить свою дозу. Призраки жаждут нашей плоти так же сильно, как оборотни.

Когда подходит София, всё еще без штанов, Питер откашливается и отводит глаза.

— Вы оба в норме?

Когда мы киваем, она говорит:

— С Эллиотом тоже всё в порядке. Он на верхнем этаже.

— Ты… — Питер тяжело сглатывает. — Истекаешь кровью.

София касается лба, откуда действительно стекает кровь по лицу.

— А, точно.

И затем она возвращается в комнату, из которой вышла, таща за собой потрясенного качка в трусах.

— Я пойду проверю Китти, — говорит мне Питер, его глаза всё еще прикованы к двери, которую только что закрыла София.

Когда он качает головой и уходит, я замечаю Рида, направляющегося обратно по коридору, и меня охватывает новая ярость. Весь этот этаж в слизи призраков. Здесь студенты без сознания, истекающие кровью. У нас тут целая стайка пикси, порхающих над павшими, как на поле боя Первой мировой. А Рид, один из наших профессоров, возвращается к своему сну для красоты? Ему повезло, что сегодня никого не убили.

Я топаю к нему прежде, чем успеваю сообразить, что собираюсь сказать.

— Эй, — бросаю я в его мускулистую спину.

Я вижу, как он делает глубокий вдох, прежде чем обернуться. Разговор со мной требует всей его энергии, полагаю. Когда он поворачивается ко мне лицом, я вспоминаю о нашей разнице в росте и пытаюсь встать немного прямее. Во мне метр семьдесят, так что чувствовать себя коротышкой рядом с кем-то для меня редкость. Я добавляю это в список причин моей неприязни к нему размером с телефонную книгу.

Глаза Рида пробегают по мне так, будто он ищет что-то конкретное. Изгиб челюсти, боковая часть шеи, ссадины на руках. Я остро осознаю, что пропитана сочащейся черной кровью и пахну как гнилые внутренности.

— Вы не можете просто уйти, — говорю я ему.

— Интересно, теперь мы на «вы». Ты всегда спишь в мини-юбке?

— Как вы можете быть таким легкомысленным в такое время?

Лицо Рида каменеет.

— В какое такое время?

— Студенты, ваши студенты, едва не погибли сегодня ночью.

— Мы учим этих детей охотиться. Смерть от рук девиантов прописана в их должностной инструкции.

Он собирается отвернуться, но я дергаю его за руку. Его кожа горячая под моей ладонью.

— Как вы могли позволить…

— Я ничего не позволял, — огрызается он, обхватывая мое запястье чуть крепче, чем нужно, и убирая мою руку от своего тела. — И тебе было бы мудро взять свои эмоции под контроль. Я твой инструктор.

Черт. Я делаю медленный вдох через нос. Эоны печально известны своей неуравновешенностью. Меньше всего мне нужно, чтобы этот чертов демон догадался, кто я такая.

— Харкер даже не позволяет студентам охотиться в одиночку. Они не были готовы к этому.

— Не я устанавливал эти правила.

Он говорит это так, будто будь его воля, он бы сделал всё иначе. Но, вздохнув, он, кажется, передумывает развивать эту мысль.