Страница 5 из 32
Глава 2
Город, который не спит
Учебный корпус медицинского колледжа стоял на улице Ленина, в здании с высокими потолками, лепниной на фасаде и тяжёлыми дубовыми дверями, которые помнили ещё дореволюционных гимназисток. Когда Ася первый раз переступила порог этого здания два года назад, ей показалось, что она попала в храм. Здесь пахло не ладаном, конечно, — формалином, хлоркой, старыми книгами, — но торжественность была той же самой. Стены цвета слоновой кости, широкие лестницы с чугунными перилами, актовый зал с портретами великих врачей. Ася тогда подумала: «Я здесь буду учиться. Я стану врачом. Я буду помогать людям».
Сейчас, стоя перед кабинетом заведующей отделением, она чувствовала себя не как в храме, а как на суде.
Кабинет Елены Павловны находился в конце длинного коридора на втором этаже, там, где всегда было тише, чем в остальном здании. Сюда редко заглядывали студенты — только по вызову, только с замиранием сердца. Ася видела, как её однокурсники выходили из этой двери с красными лицами, опущенными головами, иногда со слезами. Елена Павловна была женщиной невысокого роста, с острым взглядом и привычкой говорить правду в глаза, не смягчая углов. Её боялись. Её уважали. Её ненавидели. Но никто не оставался равнодушным.
Ася постучала. Тишина. Потом голос из-за двери:
— Войдите.
Елена Павловна сидела за своим массивным столом, разбирая бумаги. На столе, как всегда, царил идеальный порядок: стопки документов, подписанные и разложенные по цветам, три ручки в подставке, стакан с чаем без пакетика (она заваривала листовой, в специальном заварнике). На стене за её спиной висел диплом о высшем образовании в тяжёлой деревянной раме и фотография коллектива кафедры — маленькие чёрно-белые лица, которые смотрели на мир с оптимизмом восьмидесятых.
— Присаживайся, — Елена Павловна указала на стул напротив. — Что привело?
Ася села, положила на край стола заявление — лист бумаги, который она переписывала три раза, потому что в первом варианте были кляксы, во втором — ошибка в дате, в третьем — неправильно написала фамилию. Пальцы не слушались, когда она выводила буквы.
— Я хочу взять академический отпуск, — сказала Ася. Голос звучал ровно, но внутри всё тряслось.
Елена Павловна взяла заявление, прочитала, не торопясь. Потом отложила в сторону и сняла очки — большие, в толстой оправе, которые делали её похожей на строгую библиотекаршу.
— Объясни, — сказала она.
— У меня отец в реанимации. Авария. Нужна операция, очень дорогая. Я не могу одновременно учиться и работать. А работать нужно.
— Кто оперирует?
— Ещё неизвестно. Я ищу варианты.
— Страховка?
— Виновник скрылся.
Елена Павловна помолчала. Она умела молчать так, что это молчание было тяжелее любых слов. В этом молчании слышались годы работы, годы потерь, годы, когда она смотрела на студентов, которые приходили и уходили, и знала, кто выживет в профессии, а кто сломается.
— Ты понимаешь, что академический отпуск — это не каникулы? — сказала она, наконец. — Восстановиться потом будет сложно. Мест может не быть, программу поменяют. А ты была одной из лучших.
— Я знаю.
— Твои оценки. — Елена Павловна открыла папку, полистала. — «Отлично» по анатомии, «отлично» по фармакологии. Преподаватели тебя хвалят. Говорят, руки золотые.
Ася опустила глаза. Ей было больно слышать это. Потому что эти оценки, эти похвалы — всё это было в другой жизни. В жизни, где она могла думать об учёбе, а не о том, где взять деньги на операцию.
— Тебе сколько лет? — спросила Елена Павловна.
— Двадцать.
— Двадцать. А выглядишь на семнадцать. И ведёшь себя на сорок. — Она покачала головой. — Ты не первая, кто приходит ко мне с таким заявлением. И не последняя. Но я каждый раз спрашиваю: думаешь, он этого тебя ждал? Твой отец. Думаешь, он хотел, чтобы ты бросала учёбу ради него?
— Он бы не хотел, — тихо сказала Ася. — Но я всё равно брошу. Потому что он у меня один.
Елена Павловна посмотрела на неё. Долго. Так смотрят на сложный рентгеновский снимок, когда ещё не уверены в диагнозе, но уже понимают, что он серьёзный.
— Ты сильная? — спросила она.
— Не знаю.
— Силён тот, кто умеет просить помощи. А кто всё тащит на себе — тот просто упрямый. Ты упрямая?
— Наверное.
— Это диагноз. — Елена Павловна вздохнула, взяла ручку и поставила подпись на заявлении. — Ладно. Подписываю. Но учти: через год ты должна вернуться. Если не вернёшься — вылетишь. Справок не принимаю, историй не слушаю. Придёшь — будешь учиться. Не придёшь — значит, не твоё.
— Я приду, — сказала Ася.
— Посмотрим.
Елена Павловна достала из ящика стола визитку. Белый картон, синие буквы: «Доктор Борис. Ветеринарная клиника. Приём по записи». Внизу был написан адрес и номер телефона.
— Есть одна знакомая, — сказала Елена Павловна. — Вернее, знакомый. Борис Ильич. Старый ветеринар, золотые руки, тяжёлый характер. Ищет администратора, но на деле — помощника. Платят немного, но лучше, чем ничего. И опыт получишь. Позвони, скажи, что от меня.
— Спасибо, — Ася взяла визитку, сжала в пальцах.
— Не благодари. Лучше возвращайся. Врачи нам нужны. Хорошие врачи.
Ася встала, уже у двери обернулась.
— Елена Павловна, а вы… вы бы бросили всё ради своего отца или ребёнка?
Елена Павловна помолчала. В её острых глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, воспоминание.
— Я бы, — сказала она тихо. — Я бы бросила всё что угодно. Поэтому я и подписала тебе заявление.
Ася вышла из кабинета, спустилась по лестнице, вышла на улицу. В руке она сжимала визитку — маленький прямоугольник картона, который должен был стать её спасательным кругом. Она не знала, удержит ли он её на плаву. Но выбора не было.
Был конец октября, и город встретил её холодным ветром и моросящим дождём — тем особенным осенним дождём, который не льёт, как летний ливень, а проникает под одежду мелкими, липкими каплями. Ася натянула капюшон своей старой куртки — капюшон давно потерял форму и всё норовил сползти на глаза, — и побрела к остановке.
Она не поехала домой. Дома было пусто. Отец в больнице, в палате, где даже не разрешают сидеть после девяти вечера. Квартира ждала её с холодными батареями и не выключенным светом на кухне. Она не могла туда вернуться. Не сегодня.