Страница 3 из 32
Как потом был коридор. Длинный, бесконечный, с люминесцентными лампами под потолком, которые гудели на одной ноте — высоко, монотонно, как назойливое насекомое, от которого не отмахнуться. Запах хлорки и лекарств, смешанный с чем-то сладковатым — может быть, с надеждой, а может быть, со смертью. Ася не знала. Она никогда не могла отличить одно от другого.
Как потом пришёл врач — молодой, с быстрыми движениями и усталыми глазами, в белом халате, на котором не хватало одной пуговицы. Врач говорил что-то про множественные переломы, про травму позвоночника, про операцию, которая нужна в ближайшее время, иначе отец навсегда останется обездвиженным. Полностью. Поясничный отдел, очень серьёзно. Сказал, что отцу повезло — он жив. Но везение закончилось там, где начались цифры.
— Без операции он не встанет, — сказал врач. — Вообще. Никогда. Вы понимаете?
— Понимаю, — сказала Ася. Голос звучал чужой, будто не её. Будто кто-то другой говорил эти слова, а она просто открывала рот.
— Операция сложная, нужны импланты, хороший хирург. Стоить будет… — Он назвал сумму. Ася не запомнила цифр — она запомнила только, что это было число с пятью нулями. Пять нулей.
У неё было три тысячи рублей в конверте на куртку и восемьсот рублей на карте. Ещё немного мелочи в копилке — рублей триста, наверное. И всё.
— Виновник аварии скрылся, — добавил врач. — Если его найдут, будет страховка. Но это не быстро. А время у нас мало.
Врач ушёл. Ася осталась одна в коридоре. Она села на жёсткий пластиковый стул — такие стулья бывают только в больницах и в отделениях полиции, они сделаны так, чтобы на них было невозможно сидеть долго и удобно. Но Ася сидела. Потому что некуда было идти.
Через стеклянную дверь реанимации ничего не было видно — только белый свет и тени, которые двигались туда-сюда. Иногда оттуда выходила медсестра, что-то записывала в журнал, не глядя на Асю. Иногда оттуда слышались голоса — тихие, деловые, без паники. Ася прислушивалась к ним, пытаясь угадать, что происходит с отцом, но ничего не могла разобрать.
Она сидела так, наверное, с час. Может быть, два. Время потеряло смысл.
Потом она заставила себя встать. Ноги были ватными, как будто она только что пробежала марафон. Она пошла в туалет в конце коридора, закрылась в кабинке, села на холодную пластиковую крышку унитаза и заплакала.
Не громко, не надрывно — она научилась плакать тихо ещё в детстве. Она плакала в кулак, закусывая костяшки пальцев, чтобы никто не услышал. Чтобы медсёстры не жалели её, чтобы другие посетители не оглядывались. Она плакала и думала об отце, который лежал сейчас где-то там, за белой дверью, в операционной, привязанный к койке, с трубками в руках. И о варениках, которые остывали на кухне, покрываясь плёнкой из застывшего жира. И о том, что он так и не купил себе лодку.
Она плакала долго. Потом слёзы кончились, и осталась только пустота.
Она вышла из кабинки, подошла к раковине, умылась ледяной водой из-под крана. Посмотрела на себя в зеркало — бледное лицо, красные глаза, мокрые волосы, прилипшие к щекам. Она не узнала себя. Девушка в зеркале была чужой, старой, уставшей.
Она достала из кармана конверт с тремя тысячами. Подержала его в руке. Потом открыла, вытащила купюры — три бумажки, шуршащие, почти новые — и понесла в регистратуру.
— Это пока всё, — сказала она, протягивая деньги. — Я принесу ещё.
Регистраторша, полная женщина с тяжёлым вздохом и вечно недовольным лицом, посмотрела на неё с сочувствием — тем особенным сочувствием, которое бывает у людей, работающих в больницах и видевших тысячи таких же перепуганных девушек с такими же конвертами в руках.
— Деточка, это капля в море, — сказала она. — Операция стоит гораздо дороже. Но я внесу. Ты главное держись.
— Спасибо, — сказала Ася.
Она вернулась в коридор, села на тот же пластиковый стул и продолжила ждать.
В ту ночь она не поехала домой. Она сидела в коридоре реанимации, смотрела на закрытую дверь, прислушивалась к звукам, которых почти не было. Иногда выходила медсестра, иногда заходил врач. На неё никто не обращал внимания — она была частью декораций, ещё одним стулом, ещё одной тенью.
Телефон разрядился. Она попыталась включить его — не загружался. Чёрный экран смотрел на неё пустым взглядом.
Она осталась одна. Без связи, без денег, без плана. Только она, пластиковый стул и белая дверь, за которой был её отец.
В три часа ночи, когда больница затихла и в коридоре остались только гудящие лампы и она, Ася вспомнила про диктофон.
Старый, ещё кассетный, который отец когда-то использовал для записей клиентов в такси — диктовал адреса, чтобы не забыть, записывал важные встречи. Потом он отдал его ей: «Может, пригодится для учёбы, лекции записывать». Она почти не пользовалась им — зачем диктофон, когда в телефоне есть всё необходимое? Но сейчас телефон был мёртв, а диктофон лежал в кармане куртки, тяжёлый, с металлическими углами, поцарапанный от времени.
Она достала его, нашла в темноте кнопку записи. Красный глазок загорелся — маленькая точка света в огромной пустоте коридора.
— Сегодня моего отца сбила машина, — сказала она в тишину. Голос был хриплым, срывающимся. — Он лежит в реанимации. Ему нужна операция, а у меня нет денег. Я не знаю, что делать.
Пауза. Только гул ламп и где-то далеко — шаги ночной медсестры.
— Он никогда никого не обидел. Он просто работал. Вёз людей по их делам, возвращался домой. И кто-то решил, что его жизнь ничего не стоит.
Она замолчала, не зная, что ещё сказать.
— Почему? — спросила она наконец. — За что?
Вопрос повис в воздухе, не находя ответа. Лампы гудели. Где-то за стеной застонал пациент. Ася выключила диктофон и спрятала его в карман.
Это была первая запись. Она не знала тогда, что их будет много — этих записей, этих вопросов, этих бессонных ночей, проведённых в больничных коридорах на жёстких пластиковых стульях.
Она не знала, что через несколько месяцев будет вспоминать эту ночь как точку, с которой началось что-то новое — не только страшное, но и удивительное. Что именно здесь, в этом запахе хлорки и гудении ламп, её жизнь расколется на «до» и «после», и «после» окажется не концом, а началом.
Но тогда она знала только одно: её отец лежит за белой дверью, и она не может его потерять. Потому что если она потеряет его — ей некого будет терять.