Страница 2 из 32
Он работал много. Иногда по двенадцать-четырнадцать часов в день, особенно в предпраздничные дни, когда можно было хорошо заработать. Он возил людей в аэропорт, на вокзал, из одного конца города в другой. Слушал их разговоры, их жалобы, их счастье. Иногда рассказывал Асе за ужином: «Сегодня возил молодожёнов из ЗАГСа. Они всю дорогу целовались, так что я даже зеркало заднего вида отвёл, чтобы не смущать». Или: «Возил старушку в больницу. У неё ноги болят, а пенсия маленькая. Бесплатно отвёз, конечно».
Ася знала, что он часто возил людей бесплатно — тех, у кого не было денег. Она знала, потому что иногда проверяла его дневную выручку и видела, что она меньше, чем должна быть. Она не ругалась — она понимала. Он просто не умел проходить мимо чужой беды. Это качество, к сожалению, передалось и ей. И именно это качество сейчас, спустя годы, она считала одновременно и проклятием, и единственным, что позволяло ей оставаться собой.
Отец возвращался домой с затекшей спиной и красными от напряжения глазами. Иногда, когда было особенно тяжело, он просто ложился на диван и лежал молча, глядя в потолок. Ася садилась рядом, клала руки ему на плечи и делала массаж — училась этому в медицинском.
«Будешь доктором, дочка, — говорил он, прикрывая глаза от удовольствия. — Будешь людей лечить. А я тогда уйду на покой, куплю лодку и буду рыбачить. У меня с детства мечта — лодка. Представляешь, сижу на озере, удочка, тишина. И никто меня не вызывает на работу».
«А я тебя буду лечить от радикулита», — смеялась Ася, надавливая на особо тугой узел в мышцах.
«Договорились».
Он не знал, что Ася уже два месяца тайком откладывает деньги на зимнюю куртку. Старая, ещё школьная, купленная в восьмом классе на распродаже, давно не грела. Дырочки на рукавах приходилось заклеивать скотчем изнутри, чтобы не дуло. В прошлом году она попыталась зашить их, но ткань истлела и рвалась под иголкой. Ася носила её уже третий месяц, дожидаясь, когда накопится достаточно, чтобы купить что-то новое — не дорогое, может быть, даже с рук, лишь бы тёплое.
Она не говорила отцу об этом, потому что знала: он начнёт отдавать свои таксопарковые чаевые, которые копил на новый аккумулятор для «Фольксвагена». Старый аккумулятор уже еле крутил стартер, особенно в морозы, и отец боялся, что однажды машина просто не заведётся. А если машина не заведётся, значит, не будет работы. А если не будет работы… Ася не хотела думать об этом.
Так они и жили — в молчаливом заговоре взаимной заботы, в котором каждый старался быть сильным, чтобы другой мог позволить себе слабость. Отец не знал, что Ася не спит по ночам, пересчитывая деньги в конверте и понимая, что до куртки ещё далеко. Ася не знала, что отец иногда пропускает обед, чтобы сэкономить на еде. Они оба делали вид, что всё в порядке, и оба знали, что это не так.
Но в их молчании была своя правда. Правда двух людей, у которых нет никого, кроме друг друга.
В тот вечер Ася налепила три десятка вареников. Это был ритуал: по четвергам отец заканчивал работать пораньше — он специально брал меньше заказов, чтобы вернуться к семи — и они ужинали вместе. Ася ждала этого дня с нетерпением. Четверг был единственным днём, когда она позволяла себе не думать об учёбе, не грызть конспекты, не переживать о предстоящих зачётах. Просто сидеть с отцом за столом, есть вареники и говорить ни о чём.
Она поставила кастрюлю на плиту, нарезала свежий укроп — тот самый, который вырастила в горшке на подоконнике из семян, купленных за двадцать рублей в переходе метро, — и села ждать. На столе уже стояли тарелки, вилки, солонка и банка сметаны, купленная утром в магазине у дома.
Она смотрела в окно, за которым мелькали огни проезжающих машин. Их дом стоял недалеко от оживлённой улицы, и постоянный гул мотора стал для Аси привычным фоном, как тиканье часов или шум воды в трубах. Она могла отличить звук отцовской машины от других — «Фольксваген» урчал басовито, с небольшой хрипотцой в выхлопной системе. Но сейчас этого урчания не было слышно.
Семь часов. Половина восьмого. Восемь.
Отец никогда не опаздывал. Это было его правилом: если он задерживается, он всегда звонит. Всегда. Даже если задержка на десять минут, он находил время, чтобы набрать номер и сказать: «Дочка, не волнуйся, попал в пробку» или «Дочка, последний клиент, скоро буду».
Ася посмотрела на телефон. Экран был чистым. Она проверила, не отключён ли звук — нет, всё в порядке. Связь есть, интернет работает.
Она набрала его номер. Гудки. Долгие, пустые, такие, какие бывают, когда телефон лежит где-то в сумке и никто не слышит звонка.
Она набрала снова. Ничего.
Третий раз. Четвёртый.
На пятый раз трубку снял незнакомый мужской голос, усталый и равнодушный, как у человека, который слишком часто повторяет одни и те же слова и уже перестал вкладывать в них чувства.
— Алло. Это телефон Николая Ивановича?
— Да, — Ася почувствовала, как внутри что-то сжалось в тугой, болезненный ком. — А где он? Кто это?
— Я врач скорой помощи. Ваш отец попал в аварию. Он в Городской клинической больнице, реанимационное отделение. Приезжайте как можно скорее.
Ася не помнила, что сказала в ответ. Кажется, что-то вроде «я сейчас буду» или «спасибо». Она положила трубку и несколько секунд стояла неподвижно, глядя на накрытый стол.
Она накинула на плечи куртку — ту самую, старую, с дырками на рукавах, — схватила телефон и ключи и выбежала в подъезд.
Дальнейшее она помнила урывками, как плохо смонтированный фильм, где кадры выпадают, сцены не связываются друг с другом, а звук то пропадает, то возникает снова.
Как она бежала по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и на третьем пролёте споткнулась, чуть не упала, но удержалась за перила.
Как на улице моросил дождь — мелкий, противный, такой, что пробирает до костей. Как она подняла руку, чтобы поймать машину, и первая же остановилась — старенькая «Лада» с помятым крылом.
— Садись, — сказал водитель, молодой парень с серьгой в ухе и усталыми глазами — видимо, он тоже много работал и мало спал. — Довезу. Не плачь.
— Я не плачу, — ответила Ася и только тогда поняла, что щёки у неё мокрые.
Как в приёмном покое больницы она увидела свои ноги в растоптанных домашних тапках — тех самых, в которых ходила по квартире, и почему-то подумала: «Господи, я в тапках. Я выбежала в тапках». Ей стало стыдно перед медсёстрами, перед другими посетителями, хотя они не смотрели на её ноги — у каждого была своя боль.