Страница 60 из 77
Я медленно протянула руку.
— Дай мне ее.
— Нет.
— Почему?
— Тогда я забуду.
У меня по спине холодком пошло. Ах ты ж тварь, Мнемозина. Какая умная. Как красиво придумала.
— Не забудешь, — тихо сказала я. — Обещаю.
— Все обещают, — шепнула девочка. – И все врут.
И вот тут меня пробило жалостью такой силы, что на секунду захотелось просто схватить ее в охапку и разнести весь этот чертов парк к чертям собачьим. Вместе с каруселями, стеклами и голосами.
Но вместо этого я очень медленно, осторожно села прямо на стеклянную крышу.
— Слушай, — сказала я. — Давай договоримся. Ты сейчас берешь меня за руку. Крепко. Очень. Как будто хочешь оторвать пальцы. И мы идем туда, где есть люди. Настоящие. Хорошо?
Она смотрела на меня долго.
Слишком долго для восьмилетки. Слишком взрослым взглядом. Я это уже ненавижу в детях — когда в них слишком рано просыпается вот эта осторожная, недоверчивая взрослость.
Наконец Варя шагнула ко мне.
Я уже почти выдохнула.
И в этот момент женский голос прямо над самым ухом произнес:
— А ты уверена, что выведешь ее? Ты же опять всех теряешь, Лиз.
Меня как ледяной водой окатило.
Нет.
Нет-нет-нет.
Не сейчас!
Голос был мой собственный… Вот же дрянь!
Я резко обернулась и увидела себя — в одном из стеклянных щитов, стоявших прямо рядом. Не отражение даже. Почти реальную меня. С бледным лицом, темными кругами под глазами и тем самым взглядом, который бывает у меня в худшие моменты, когда я уже почти верю, что все испорчу.
— Закрой рот! — прошипела я сквозь зубы.
Варя испугалась. Отшатнулась. И едва не сорвалась назад. Я же рванула вперед, схватила ее за руку, в последний момент удержав.
— Держу! — крикнула я. — Все! Я держу тебя!
Снизу что-то взорвалось.
Стекло полетело в стороны.
Мнемозина завыла фальшивой парковой музыкой так, что у меня уши заложило. И из центра лабиринта вверх ударил свет — белый, резкий, как хирургическая лампа в кабинете у стоматолога.
А потом рядом со мной оказался Дмитрий.
Не знаю, как он выдрался из своей ловушки. Не знаю, что там видел и что сломал. Но он был здесь — бледный, злой, с кровью на раненной ладони и каким-то совершенно нечеловеческим взглядом. И прежде чем я успела что-то сказать, он просто вырвал из рук Вари ее лису.
Девочка закричала.
Парк тоже.
Игрушка в его ладони вспыхнула изнутри черным светом и рассыпалась клочьями — какими-то обрывками детских рисунков, голосов, цветов, старых открыток. Все то, чем, видимо, Мнемозина удерживала девочку в этом месте.
— Назад! — рявкнул он мне.
— Не ори!
— Я не на тебя!
— Да? А очень похоже!
Но мы уже двигались, несмотря на ругань.
Я прижала Варю к себе, взлетела рывком, почти не чувствуя, как дрожат руки, а Дмитрий ломал нам выход — не силой, нет. Как-то иначе. Будто не бил по стеклу, а заставлял мир признать, что проход существует. Зеркала вокруг трещали, отражения гасли, голос “мамы” сорвался на визг.
И среди этого визга я вдруг снова услышала одно-единственное слово.
— Дим…
Он вздрогнул.
Только на долю секунды.
Но я заметила.
Черт.
— Не смей! — заорала я уже не ему, а самому лабиринту. — Не смей трогать его!
Что именно после этого произошло, я до конца не поняла. Возможно, сказалась злость. Возможно — вера. Возможно — я просто окончательно озверела от этой штуки. Но зеркала перед нами вдруг не просто треснули. Они осыпались разом, будто кто-то выключил. Уничтожил само право на существование. И я не была уверена, что это моих эмоций дело…
Проход открылся резко и грубо, как рваная рана.
Мы вывалились обратно в тронный зал втроем.
На этот раз я упала не так красиво, как хотелось бы. То есть совсем не красиво. Варю я, конечно, удержала, а вот сама впечаталась плечом в пол и на секунду решила, что, возможно, жить стоя было бы все-таки приятнее. А то что-то уже второй раз приземляюсь почти калечась.
— Ух… — выдохнула я.
Девочка в моих руках была живая.
Теплая. Но слишком вялая, сонная. Она не плакала. Не звала маму. Вообще ничего не делала, только смотрела в пустоту и дышала часто-часто, как после долгого бега.
Ой-ой-ой… Очень плохо.
— Мира! — крикнула я.
Она уже бежала к нам.
Лана — следом.
Дальше все смешалось. Варю осторожно забрали у меня. Я не сразу отпустила, потому что пальцы почему-то не хотели разжиматься. Потом все-таки разжала, почти усилием воли заставив тело двигаться.
И только тогда увидела Дмитрия.
Он стоял у самого края зала, слишком прямо, будто держал себя не своими программными костями, а одной лишь силой воли. Лицо белое. Правая ладонь в крови — видимо, та самая, которой он ударил по зеркалу. Или не по зеркалу. Или по себе. Я уже ничему бы не удивилась.
Он заметил мой взгляд и тут же отвернулся. Я словно чуяла, что им двигало в этот момент — слабость нельзя показывать. Особенно мне. Особенно сейчас. А то вдруг начну его жалеть. Ужас-то какой.
Я медленно поднялась на ноги и подошла к нему.
— Жив? — спросила тихо.
— И не надейся.
— Не кокетничай, тебе не идет.
Он коротко выдохнул, больше похожее на смешок, чем на что-то осознанное.
— Девочка?
— Вытащили, но ей плохо.
— Я знаю. После такого хорошо никому не будет.
Я помолчала. Потом сказала:
— Я слышала.
Он не спросил что. Слишком умный и слишком уставший, мой старый жестокий враг, мой новый союзник. Долго ли нам осталось до дружбы?
— Не сейчас. — сказал он через пару секунд. — Не спрашивай сейчас. Пожалуйста.
Я посмотрела на его профиль, на белые пальцы, на упрямо поднятый подбородок, и очень отчетливо поняла: если надавлю, он либо соврет, либо сорвется. А мне сейчас не нужно ни то, ни другое. И это его “пожалуйста”...
Поэтому я только кивнула.
— Ладно. Не сейчас.
Он медленно повернул голову ко мне. И вот в этом взгляде было столько неожиданного облегчения, что мне даже стало не по себе.
— Спасибо, — тихо сказал он.
Я моргнула.
Нет, ну день чудес, не иначе. Дмитрий просит, Дмитрий благодарит. Следом, наверное, небеса разверзнутся и посыплются на нас розовые единороги.
— Только не привыкай, — буркнула я. — Я добрая исключительно по большим праздникам.
— Учту. И обведу сегодняшний день в календаре как большой праздник.
Мы оба замолчали.