Страница 5 из 77
— Потому что если я скажу слишком много сейчас, тебя либо разорвет воспоминаниями, либо этот милый игрушечный мирок посыплется к чертям раньше времени. А нам пока нужно, чтобы ты оставалась целой, вменяемой и способной ходить ногами, а не только совершать трагические открытия.
Ну конечно.
Все как всегда.
Объяснил, но не объяснил.
Сказал что-то важное, но так, чтобы я тут же захотела задать двадцать новых вопросов.
Ох, как же я по нему, оказывается, скучала.
И вот именно эта мысль ударила сильнее всего.
Скучала.
Не “рада слышать знакомый голос”.
Не “удобно, что есть хоть какой-то ориентир”.
Именно скучала.
До той степени, когда от одного “да” в ответе мир на секунду перестает быть враждебным.
Мне пришлось глубоко вдохнуть, чтобы голос не сорвался.
— И что теперь?
— Теперь ты не истеришь.
— Я не истерю.
— Ты дышишь так, будто сейчас либо заплачешь, либо полезешь ломать скамейку.
— Я могу и то и другое.
— Знаю. Потому и говорю — не надо.
Я криво усмехнулась.
Сволочь.
Родная сволочь.
— Ладно, — сказала я. — Что ты от меня хочешь?
— Хочу? Очень много чего. Но сейчас — чтобы ты выбралась отсюда.
— Отсюда — это откуда?
— Из подмира. Из ловушки. Из личной коробочки, которую Игра — или не совсем Игра — собрала вокруг тебя. Это не реальность. Не выход. Не спасение. Это пауза. Причем не самая дружелюбная.
— Подмир, — повторила я. — Звучит как что-то, что мне должно быть знакомо.
— И будет. Потихоньку. Если не начнешь ломиться в память лбом.
Я стиснула зубы.
Ну да. Конечно. Значит, я что-то забыла. Очень много чего забыла. И, судя по всему, не просто так.
— Мне это не нравится, — честно сказала я.
— Мне тоже. Но выбирать пока не приходится.
В голосе вдруг мелькнула усталость.
Едва заметная. Короткая. Но я ее услышала.
И от этого внутри сразу что-то кольнуло. Не очень приятно. Потому что шутки, сарказм и вечное “не лезь, я сам знаю” — это одно. А вот когда из-под них начинает проступать усталый человек, который держится только на упрямстве, у меня почему-то сразу отказывает внутренний циник.
Пришлось резко переключиться на более практичное.
— Хорошо. Как отсюда выбраться?
— Искать.
— Что?
— Воспоминания. Зацепки. Места, где мир даст трещину. Ты уже почти нащупала их. Станица. Дом. Песок. Это были фрагменты. Подмир держится на том, что ты сама в него веришь хотя бы чуть-чуть. Чем больше вспоминаешь, тем сильнее он сыпется.
— Отлично. Значит, мне просто надо ходить и ждать, пока у меня мозг развалится.
— Ты всегда так красиво интерпретируешь инструкции?
— Только когда нервничаю.
— То есть всегда.
— Очень смешно.
Я подняла голову и посмотрела на парк уже иначе.
Ладно.
Если это ловушка, значит, в ней должны быть швы. Если это подмир, значит, он собран из чего-то моего. Из памяти. Из страхов. Из привычных образов. А значит, все это фальшивое спокойствие можно расковырять.
Вопрос только — как.
— Мне хотя бы идти куда?
— Для начала — туда, где тебя что-то дернет.
— Очень конкретно, спасибо.
— А что ты хотела? Карты с крестиком? Это твой подмир, Лиз. Я тут могу только подсказывать. Делать будешь ты.
Я вздохнула.
Не поспоришь.
И тут взгляд зацепился за афишу.
Она висела чуть поодаль на тумбе у дорожки. Яркая, дурацкая, до смешного вычурная. “Цирк на воде”. Огромные синие буквы, русалки, акробаты, брызги и обещание новых номеров.
И меня снова пробило.
Картинка.
Точнее — кусок памяти.
Письмо.
Экран.
Приглашение.
“Мы приглашаем Вас принять участие в Игре...”
Я схватилась за край скамейки, чтобы не упасть.
Перед глазами на миг вспыхнул белый текст на черном фоне. Курсор. Ноутбук. Темная комната. Осень. Дождь за окном.
А потом все исчезло.
— А-а... — выдохнула я.
— Что? — сразу встрепенулся голос.
— Я... вспомнила письмо.
Пауза.
А потом тихое:
— Хорошо. Это хорошо.
— Не ври. По твоему тону ясно, что ничего хорошего.
— По моему тону тебе вообще много чего ясно, и это проблема.
— Не уходи от темы.
— Я не ухожу. Просто... будь аккуратнее. Чем резче будут возвращаться куски памяти, тем больнее тебя будет бить. Это не фигура речи.
— Да я уже поняла.
И правда поняла.
Потому что в голове после этой вспышки все еще мерзко ныло. А в груди, кроме боли, шевелилось что-то другое. Ожидание. Как будто первый осколок выдернули, и теперь остальные тоже захотят наружу.
— Слушай, — сказала я, вставая. — А почему ты вообще мне помогаешь?
Глупый вопрос, конечно.
Но нужный.
Потому что если это действительно Джей, если это правда он — то почему не рядом? Почему голосом? Почему только так? И почему от одного этого “почему” мне уже хочется либо знать все, либо ничего никогда не узнавать?
Он ответил не сразу.
— Потому что ты моя проблема, — сказал он наконец. Потом хмыкнул. — Шучу. Почти. Потому что ты должна выбраться. И потому что без тебя все станет сильно хуже.
— Очень трогательно.
— А ты что ждала? Что я начну говорить что-нибудь пронзительное?
— Немного да.
— Вот и зря.
Я усмехнулась и пошла по дорожке.
Парк вокруг по-прежнему казался обычным. Но теперь я уже видела трещины. Слишком ровные клумбы. Слишком тихие люди. Слишком правильные дорожки. И внутри — слишком острое ощущение, что под всем этим натянута декорация.
Хорошо.
Пусть так.
Раз этот мир мой, значит, я его и сломаю.
— Куда идем? — спросила я.
— На крышу.
— Что?
— На крышу, Лиз. Ты любила высоту.
— Звучит как сомнительная психотерапия.
— Звучит как рабочий метод. И не спорь, тебе всегда легче думалось в тех местах, где можно было смотреть сверху.
Я нахмурилась.
“Всегда” опять прозвучало так, будто он знает обо мне больше, чем я сама.
Хотя, кажется, так и есть.
И вот от этого становилось уже не тревожно. А почти обидно.
— Ты меня бесишь, — сообщила я.
— Это чувство взаимно, но очень продуктивно. Иди давай.
Ну что ж.
Крыша так крыша.
Я свернула к выходу из парка и вдруг поймала себя на странной мысли: если бы кто-нибудь сейчас спросил, куда я иду, я бы, наверное, честно ответила “за воспоминаниями”.
Вот только звучало бы это как диагноз.