Страница 47 из 77
— Не слушай ее, — сказала я мальчику, не отрывая взгляда от твари. — Это не твоя мама.
— А ты кто такая? — спросила женщина, и теперь голос ее был уже не маминым, а каким-то мерзко нейтральным. — Ты ведь тоже хочешь домой, Лиз.
Сволочь знает мое имя.
Я коротко глянула на Дмитрия.
Он стоял в дверях, как будто отрезая нам путь наружу не из желания запереть, а чтобы никто не подобрался сзади. Лицо его было напряженным до белизны. И только теперь я заметила: за его спиной в коридоре кто-то тоже стоял.
Высокая фигура.
Мужская.
Темный силуэт на фоне школьного окна.
Я не успела разглядеть лицо, но Дмитрий уже шагнул в сторону, заслоняя коридор своим телом, и очень тихо, очень опасно сказал:
— Лиз, быстрее.
Вот теперь мне стало по-настоящему жутко.
Потому что если даже он сейчас говорит таким тоном, значит, Мнемозина лезет уже не только ко мне.
— Костя! — резко позвала я. — Ко мне. Немедленно.
Мальчик дрожал. Весь. Его буквально разрывало между желанием броситься к “маме” и ужасом от того, что мама ведет себя неправильно. И вот в такие моменты особенно видно, какая же это подлая штука — память. Ты можешь умом все понимать, можешь видеть перекошенную улыбку, можешь чувствовать, что что-то не так, а сердце все равно будет рваться туда, где тепло, знакомо и… где родное.
Я шагнула еще ближе.
Женщина тоже.
Комната заскрипела, как старый корабль. Доска на стене покрылась новыми уравнениями. За окнами вдруг начался снег. Просто так. Без перехода в осень и зиму, без всякого права на логичность. И я поняла: если сейчас не выдерну пацана, нас всех тут начнет плющить по местным законам образов так, что мало не покажется.
— Костя, смотри на меня, — сказала я резко, почти грубо. — Я живая. Видишь? Я дышу, я злюсь, я матерюсь про себя, и мне холодно в этом дурацком классе. А она — картинка. Если пойдешь к ней, она утащит тебя глубже в твою же голову и страхи. Понял?
Он смотрел на меня огромными, мокрыми глазами.
Потом на “маму”.
Потом снова на меня.
И вдруг всхлипнул:
— А если это правда она?
Его вопрос словно под дых меня ударил.
Потому что я не могла дать ему идеального ответа. Не могла мягко и красиво объяснить двенадцатилетнему пацану, почему фальшивая надежда иногда опаснее страха. Почему нельзя идти туда, куда больше всего хочется. Почему родные голоса иногда бывают ловушкой. Я сама-то едва это выдержала.
И все же пришлось отвечать.
— Тогда она простит тебе ошибку, — сказала я тихо. — Настоящая мама простит. А вот эта — нет.
Что-то в лице Кости изменилось. Он все еще не доверял мне, но задумался.
Этого хватило.
Я рванулась вперед, схватила его за руку и буквально выдернула из-за стола в тот момент, когда “мама” тоже бросилась к нему. Ее пальцы царапнули воздух в сантиметре от его плеча, и в этот миг маска окончательно слетела. Лицо расплылось, как рисунок под водой, глаза потекли вниз, рот вытянулся, растянулся в черную вертикальную щель, и из нее вырвался уже не женский голос, а какой-то многослойный хрип:
— Отда-а-ай.
— Подавишься! — рявкнула я и потащила Костю к двери.
Мир вокруг пошел трещинами. В буквальном смысле. Стены кабинета полоснуло белыми линиями, доска раскололась, парты начали заваливаться набок, как в замедленной съемке. Снаружи, в коридоре, что-то тоже ломалось. Или кто-то.
Я вылетела из кабинета, тянув мальчишку за собой, и почти сразу увидела, как Дмитрий держит за горло ту самую мужскую фигуру из коридора. Точнее, то, что сначала выглядело мужской фигурой. Сейчас лицо у этого существа тоже уже поплыло, но не до конца, и в этом полуразрушенном образе было что-то настолько неправильное, что мне захотелось выколоть себе глаза.
А вот Дмитрий выглядел правильно.
Очень.
Опасно правильно.
Белокурый. Холодный. С прямой спиной и такой яростью в глазах, что я на секунду отчетливо поняла, почему когда-то его боялась вся Игра. Он не кричал. Не делал лишних движений. Просто сжимал пальцы, и та тварь под ними корчилась, как сломанная запись.
Он услышал нас и резко обернулся.
— Бегом отсюда! — бросил он.
И, конечно же, именно в этот момент Костя споткнулся.
Потому что дети — не герои, они еще не умеют спасаться на чужом адреналине. Особенно когда их только что чуть не увела липовая мама в снежный школьный ад. Он зацепился кроссовком за трещину в линолеуме и рухнул бы, если бы я не дернула его на себя. У меня самой от рывка резко потемнело в глазах, грудь неприятно сжало, и я поняла, что все-таки трачу слишком много сил для одного захода. Но выбора не было.
— Держись за меня! — прошипела я ему.
Он вцепился намертво. Так, что аж больно стало. Ну хоть что-то.
— Дим! — крикнула я. — Уходим!
Он оттолкнул существо так, что то врезалось в стену и рассыпалось клочьями бумаги. Не крови, не плоти, а именно бумажной трухой, на которой проступали куски чужих фотографий, школьных тетрадей, каких-то детских рисунков. Меня от этой дряни едва не стошнило. Мнемозина не просто строила декорации — она лепила их из того, что люди боялись потерять, забыть навсегда. Гадость. Хуже гадости.
Коридор впереди уже не был школьным. Он тянулся и ломался, как в кривом зеркале. Окна вытянулись вверх. Пол уходил под уклон, хотя раньше был ровным. Двери множились. За одной смеялись. За другой плакали. За третьей кто-то шепотом звал меня по имени бабушкиным голосом. Очень мило. Очень своевременно.
— К выходу! — крикнула я скорее себе, чем другим.
— Тут нет выхода! — всхлипнул Костя.
— Есть! — отрезала я. — Мы его уже открывали!
Если честно, я не была в этом уверена. Но иногда уверенность — это просто тон голоса. И этого хватает, чтобы другие верили и не прекращали бороться.
Мы бежали.
Вернее, я бежала, таща за собой Костю, а Дмитрий шел сзади на полшага медленнее, не потому что не мог быстрее, а потому что прикрывал. И вот это ощущение — что он сзади — странным образом не давало мне сорваться в панику. Бесить он меня мог сколько угодно, но, если уж стоял за спиной, я почему-то знала: совсем сожрать не дадут.
Впереди мелькнул свет.
Не дневной. Не школьный. Знакомый уже разрез перехода — вертикальная трещина в воздухе, собранная из золотых линий. Увидев ее, я почти взвыла от облегчения.
— Туда!
Мы рванули.
И, разумеется, на самом подходе Костя выдернул руку.
Просто остановился, как вкопанный. Так резко, что я едва не упала.
— Нет! — закричал он. — Там темно! Я не пойду!