Страница 46 из 77
Глава 18. Ложная истина
Удар получился не столько по дереву, сколько по ложной правде.
Я не знаю, как еще это объяснить. Вот есть обычная дверь — деревянная, старая, с облезлой краской, с ручкой, которую можно выломать, если очень захотеть. А есть дверь в Мнемозине. И она выглядит, как обычная, но держится не на петлях, а на страхе. На чужом детском ужасе, на моей памяти о школьных коридорах, на том голосе, что зовет меня маминым тоном из-за спины, и если ты хоть на секунду поверишь, что все это настоящее, слой тут же затянет твой разум и только посмеется над попыткой сбежать.
Поэтому я била не в дерево. Я била в саму мысль о том, что эта дверь имеет право быть закрытой.
Сначала ничего не произошло. Ладони только сильнее обожгло покалыванием, знакомым уже до отвращения и до восторга одновременно. А потом воздух передо мной дрогнул, как бывает летом над раскаленным асфальтом, и краска на двери поползла вниз, будто ее кто-то плавил невидимым огнем. По темным доскам разошлись тонкие белые трещинки, а изнутри на миг хлынул не свет даже, а какое-то зыбкое молочно-серое марево, от которого у меня свело зубы.
— Еще, — коротко бросил Дмитрий.
Я ударила второй раз — уже не рукой, а всем своим желанием проломить эту дрянь к чертовой матери, вытащить испуганного пацана наружу и желательно при этом не провалиться сама в чьи-нибудь ласковые объятия из прошлого. За спиной снова прозвучал голос мамы. На этот раз ближе. Мягче. Настолько мягко, что на секунду под сердцем все болезненно оборвалось.
«Лизонька, не надо туда».
И вот это «Лизонька» было просто подло! Не потому, что меня давно так не называли. А потому, что называли только она и бабушка, и ни у кого больше в мире не было права на такую интонацию. Мнемозина это, конечно, знала. Мнемозина вообще вела себя как мерзкая умная сволочь: она не кидалась на тебя открыто, не подставляла клыки и не шипела из темноты, а просто вытаскивала наружу самое живое и предлагала тебе сдаться добровольно.
Не на ту напали.
— Отойди, — рявкнула я уже не мальчику за дверью, а самой памяти. — Не твой день сегодня.
Я ударила в третий раз.
И дверь провалилась внутрь.
Не распахнулась, не слетела с петель, а именно провалилась, как проваливается пленка на поверхности воды, если ткнуть ее палкой. Пространство внутри кабинета вздрогнуло, дало рябь и на секунду показалось мне не школой, а чем-то гораздо менее человечьим — серой комнатой без углов, без окон, без смысла. Но лишь на секунду. Потом мир словно бы с сожалением натянул привычную картинку обратно.
За дверью оказался кабинет математики.
Я узнала его сразу — хотя в моей школе такого кабинета никогда не было, отчего-то математика у нас всегда проходила в разных классах. Это было странное чувство: как будто Мнемозина собрала класс из моих школьных ассоциаций, но докрутила их по-своему. Пыльные шторы, доска с криво написанными примерами, деревянные парты, слишком высокие для младшеклассников стулья, запах мела и сырости. И пацан, забившийся между столом учителя и стеной так, будто надеялся туда целиком врасти.
Лет двенадцать. Худой. Лохматый. В спортивной кофте с каким-то дурацким анимешным героем на груди. Лицо мокрое от слез, руки вцепились в край стола до побелевших костяшек. И глаза, господи, такие перепуганные глаза, что мне самой стало дурно. Я слишком хорошо знала этот взгляд. Сама таким когда-то смотрела на Игру в первые дни, просто у меня тогда не было времени сидеть и плакать — я падала с неба и сразу училась не сдыхать.
— Эй, — сказала я как можно мягче, хотя грудь еще сдавливало от резкого выброса силы. — Все, я тебя вижу. Не бойся.
Это была, конечно, глупая фраза. Люди вообще редко перестают бояться только потому, что им это вежливо предложили. Но мальчик хотя бы перестал так сильно забиваться в угол и уставился на меня так, будто не понимал, настоящее ли я явление или очередной сбой его кошмара.
— Вы... кто? — голос у него дрогнул, сорвался. — Вы... учительница?
Я едва не рассмеялась.
Учительница.
Господи, ну да, именно так я всегда и представляла свое будущее педагогическое амплуа — влетаю через сломанную реальность в классную комнату и вытаскиваю детей из метафизической воронки. Очень профильная практика. Интересно, на сессии засчитают?
— Нет, — ответила я. — Я Лиз. Я пришла тебя вытащить. Как тебя зовут?
Он замялся. На секунду даже оглянулся по сторонам — как будто боялся, что за неправильный ответ его снова накажут.
— К... Костя.
— Хорошо, Костя. Теперь слушай меня очень внимательно. Ты не сходишь с ума, ты не умер, и это место — не настоящее. Оно хочет, чтобы ты сидел и боялся. А ты не будешь. Понял?
Пацан судорожно кивнул, но по его лицу было видно: не понял. И это нормально. Я бы на его месте тоже не поняла. Особенно если до этого просто открыла письмо или ссылку, а потом оказалась в пустой школе. Вот только времени на мягкую психотерапию у нас не было.
— Подойди ко мне, — сказала я и протянула руку.
Он не двинулся.
Конечно.
Потому что в этот же момент за моей спиной послышался женский голос. Не мамин. Чужой. Молодой. Взволнованный.
— Костя! Костя, сыночек!
Мальчик дернулся так резко, что я даже выругалась про себя. Из боковой двери, которой секунду назад в кабинете не было, ввалилась женщина — светлая куртка, растрепанный хвост, красные глаза. Лицо перекошено от слез и облегчения. Она протянула руки к пацану, и тот уже почти рванулся к ней, прежде чем я успела сообразить.
— Стоять! — рявкнула я.
И это сработало не потому, что я такая внушительная и грозная, а потому что в тот же миг что-то на лице женщины дрогнуло. Как будто маска сдвинулась не на месте. Улыбка растянулась шире, чем должна. Глаза стали слишком блестящими. И Костя застыл.
— Мам? — неуверенным шепотом спросил он.
У меня по коже пошел мороз. Вот же мразь. Вот же какая мразь! Она даже детей брала не столько страхом, сколько надеждой, давая ее сразу после того, как напугает.
— Костя, милый, иди ко мне, — пропела женщина. И в ее голосе уже было что-то липкое, слишком сладкое. — Пойдем домой. Ты же хотел домой.
Я шагнула вперед так резко, что сама чуть не поскользнулась на сером линолеуме.
— Он с тобой никуда не пойдет.
Женщина повернулась ко мне.
И лицо у нее на секунду стало пустым. Вообще. Без возраста, без черт, без смысла — просто гладкая белая заготовка, на которую через миг снова натянули знакомую материнскую скорбь. Вот только я уже увидела. И Костя, кажется, тоже.