Страница 43 из 77
Глава 17. Мнемозина
Опоздали…
Какое знакомое мерзкое и сухое чувство. Выедающее внутренности понимание, что пока ты стоял, думал и боялся сделать неправильный шаг, все уже произошло. Без тебя. И теперь ты не герой, который эффектно врывается в сцену и всех спасает, а просто тот, кто не пришел вовремя.
Ненавижу это чувство.
Ненавижу, потому что от него хочется метаться. Бросаться куда-нибудь. Делать что угодно, лишь бы не стоять. А стоять как раз и приходится. Потому что если сделаешь хоть одно движение не туда — добьешь тех, кого еще можно вытащить.
Три точки на карте пульсировали тихо и жутко.
Одна — яркая. Живая. Дерганая.
Вторая — слабее. Как будто держится на честном слове.
Третья...
Третья осыпалась прямо у меня на глазах. Не исчезала сразу, но тускнела, словно медленно выгорала сама в себя.
— Нет, — повторила я уже злее. — Нет-нет-нет! Так не пойдет!
— Лиз. — Голос Дмитрия был слишком спокойным. Очень плохой знак. — Сначала слушаешь, потом психуешь.
— Я и так уже психую! Что это значит?
Он встал рядом с картой так близко, что рукав его рубашки почти коснулся моего локтя. Я это отметила автоматически и тут же мысленно на себя же шикнула. Не время, Лиз. Не сейчас. Потом будешь анализировать, почему ты замечаешь такие мелочи. Если выживешь. Если дети выживут.
— Это якоря входа. — быстро сказал Дмитрий. — Когда человека цепляет Игра, точка сначала вспыхивает на периферии. Пока сознание болтается между слоями, мы видим его здесь, на карте. Чем слабее пульс, тем глубже человека тянет в личный мир.
— А если совсем погаснет?
Он посмотрел не на меня. На тускнеющую третью точку.
— Значит, вход закрылся. И дальше мы сможем искать только уже спящего Игрока.
Очень хотелось стукнуть кулаком по столу.
Очень.
Но я не стала. Только стиснула зубы так сильно, что, кажется, чуть не стерла себе эмаль. Прекрасно. Просто великолепно. Дети едва успели открыть письмо, а мы уже наблюдаем, как одного из них засасывает куда-то так быстро, будто этот новый прекрасный мир решил сразу показать характер.
— Можно вытащить до того, как точка погаснет? — спросила я.
— Теоретически.
— Ненавижу это слово.
— И я. Но пока только так.
Я резко повернулась к нему.
— А давай-ка без теорий. Можем или нет?
Он выдержал мой взгляд.
— Можем попытаться перехватить сигнал. Не вытащить в реальность — не обольщайся, — но сорвать полное погружение и перевести в Игру, в нормальную, а не в личную ловушку — да. Если успеем.
— Как?
— Через переход.
— Какой переход?
— В Мнемозине.
Очень хорошо.
Мир памяти. Мир, который вспыхнул первым. Мир, чье откровенно странное и глупое название уже и так раздражало своей демонстративной символичностью. Будто сама Игра решила: ну давайте, дети, совсем уж в лоб намекну, куда вам следует сходить.
Я снова уставилась на карту.
— Ладно. Открывай.
— Не я.
— Ой, да перестань.
— Я серьезно, — сказал он. — Это твой доступ. Твоя карта. Твой вход.
— А ты тогда зачем тут стоишь? Для красоты?
— Чтобы спасти тебя, когда ты в очередной раз рванешь не глядя. — совершенно не обиделся этот… зараза.
— Очень вдохновляет. — процедила я сквозь зубы.
— Я знаю. — все так же равнодушен был он.
Точка справа дрогнула.
Та, что была посередине, вдруг вспыхнула ярче — будто дернулась в панике. И у меня все внутри тоже дернулось.
— Быстрее, Дим!
— Я не могу вместо тебя! — все-таки повысил он голос.
— Тогда хоть объясни нормально!
— Да что тут объяснять? — неожиданно рявкнул он. — Выбери мир, открой переход и не вздумай внутри доверять первым ощущениям!
Я замерла на секунду.
— Почему?
Он осекся.
Слишком поздно. Я уже поняла: это было важное уточнение. Очень важное.
— Почему? — повторила я тише.
— Потому что Мнемозина работает с памятью, как уже очевидно по названию. — отрезал он. — С твоей, чужой, общей, сломанной, поддельной — с любой. Ты там увидишь то, что хочешь увидеть, то, чего боишься, и то, что уже почти забыла. А потому не смей верить первым картинкам. Не смей застревать. И не смей забывать, зачем пришла.
На последних словах голос Дмитрия прозвучал особенно жестко. Не зло, скорее – страшно. Внутри в очередной раз тряхнуло ознобом, ведь я знала, чуяла — он не пугал специально. Он как будто бы знал, о чем говорил из собственного опыта.
— Ты там был? — спросила я.
На секунду он отвернулся.
— Не совсем.
— Это не ответ.
— Другого не будет, — сухо сказал он. — Потом расскажу. Когда-нибудь. Если выживем.
Ну конечно. Когда же еще, как не потом.
Ладно.
Плевать.
Потом — значит потом.
— Хорошо. Тогда ты идешь со мной.
Он дернул головой в мою сторону, будто не сразу поверил, что я вслух озвучила эту очевидную вещь.
— Да.
— Это не вопрос.
— Значит хватит обсуждать его.
— О, прекрасно. Хоть где-то у нас единое мнение.
Я потянулась к карте.
Пальцы легли на светящийся контур Мнемозины. Мир под ладонью оказался не просто теплым. Он словно дышал. Пульсировал. Отдавался в руку слабым дрожанием, как живое горло под пальцами. Ужасно. Потрясающе. Совсем в духе Игры.
Я закрыла глаза.
Сосредоточилась.
На слове “открыть”. На переходе. На том, что мне нужен вход. На том, что у нас нет времени.
Под пальцами что-то щелкнуло. Не в карте — во мне самой. Как будто я нащупала правильный угол мысли — очередная Игровая штука, осознанно понять которые мне всегда было сложно, но всегда же и получалось, интуитивно. Свет под рукой резко разошелся в стороны, по столу пробежали тонкие золотые линии, потом они вспыхнули ярче и потянулись в воздух, собираясь в узкий высокий разрез прямо перед нами.
Похоже на дверной проем. Только без двери, без рамы – просто вертикальная трещина, сквозь которую было видно нечто серо-белое, дрожащее, как воздух над раскаленным асфальтом.
— Ненавижу эффекты, — пробормотала я.
— А я ненавижу, когда ты лезешь первой, — ответил Дмитрий.
И, конечно же, сам шагнул в переход первым. Я даже не удивилась. Просто фыркнула и пошла следом.
* * *
Холод.
Первое, что я почувствовала, был холод.
Не ледяной. Не зимний. А такой, как в старых пустых зданиях, когда стены сухие, воздух не промозглый, а тебя все равно пробирает до позвоночника. Как будто место давно отвыкло от живых людей.
Я открыла глаза.