Страница 16 из 77
Глава 7. Сны среди роз
Сначала было тепло.
Очень странно, да. После падения, темноты, боли, крови, выбитого дыхания и ощущения, что сейчас мир окончательно треснет мне прямо по голове, я почему-то запомнила именно тепло.
Не свет. Не звук. Не руки, обнимающие меня – увы, но это осталось лишь смутным видением умирающего разума. А тепло.
Такое бывает, когда тебя накрывают тяжелым одеялом зимой, и тело, еще не до конца проснувшись, уже понимает: можно не дергаться, тебя держат. Вот и тут было что-то похожее. Меня действительно держали. Крепко. Надежно. Без суеты. Будто несли не раненую идиотку с простреленной грудью и разрушенной памятью, а что-то очень хрупкое и очень важное.
Мне было плохо.
Настолько, что даже хорошо.
То есть та грань, за которой уже не стонут, не пытаются шевелиться и не думают, как бы красиво не сдохнуть назло врагам, а просто плывут в каком-то мутном, бесформенном ничто. Иногда всплывают. Иногда снова тонут. И все, на что хватает разума, — заметить какую-нибудь одну деталь и уцепиться за нее.
Я уцепилась за тепло.
А потом поняла, что оно мне знакомо.
И вот тут стало еще хуже.
Потому что если знакомо — значит, есть шанс ошибиться. А мне очень не хотелось ошибаться именно сейчас. Надеяться тоже не хотелось.
Я попробовала открыть глаза.
Не получилось.
Веки налились свинцом. Ресницы будто склеились. Голова была тяжелая, как камень. А грудь... грудь горела. Не так, как сразу после выстрела — остро, вспарывающе. Теперь боль стала другой. Глубокой. Глухой. Очень живой. Из тех, что сворачиваются под ребрами и пульсируют в такт с твоим дыханием.
Я попыталась вдохнуть глубже.
Получилось.
И это уже было хорошей новостью.
Значит, не умерла.
Как же раздражает.
Потом я услышала шаги.
Нет, не так.
Сначала я почувствовала движение. Легкое покачивание. Ткань, касающуюся ноги. Запах. Что-то вроде роз. И еще — тишину, очень странную, мягкую. Не мертвую. Не больничную. Тишину большого, дорогого, ухоженного пространства, где никто не шумит не потому, что некому, а потому что не принято.
Меня где-то несли.
Путь был ровный. Почти плавный.
Я снова попыталась открыть глаза и на этот раз сумела — совсем чуть-чуть.
Все расплывалось.
Белое. Зеленое. Розовое. Снова белое.
Небо?
Потолок?
Я не успела понять.
Темнота накрыла обратно.
В следующий раз я проснулась от запаха.
Розы.
Очень много роз.
Настолько много, что хотелось одновременно вдохнуть поглубже и чихнуть. Голова болела уже не так яростно, но мерзко. Тело ощущалось тяжелым и чужим. Как будто его вернули мне после долгого отсутствия, забыв приложить инструкцию по эксплуатации.
Я открыла глаза.
И сразу уставилась в небо.
Настоящее. Или очень хорошо притворяющееся настоящим.
Голубое, без единого облака. Слишком ясное. Слишком торжественное. Потом взгляд чуть сдвинулся, и я увидела верхушки деревьев. Светлые лепестки. Белый камень.
Белый камень?
Я резко села.
И тут же пожалела.
Грудь прострелило тупой болью. В висках зашумело. Но это было ерундой по сравнению с тем, что я увидела вокруг.
Сад.
Не просто сад — тот самый, над которым какой-нибудь больной на голову художник плакал бы от счастья, потому что человеку с нормальной психикой столько роз в одном месте не придумать. Алые. Белые. Нежно-розовые. Кусты, арки, дорожки, мраморные бортики, аккуратные клумбы, постаменты. Много света. Слишком много света. И тишина. Не страшная. Но такая умиротворяющая, словно сонная.
Я сидела на чем-то вроде широкого белого ложа. Или постамента. Или очень пафосной кровати без ножек. И это уже настораживало само по себе. Но куда сильнее меня насторожило другое.
Платье.
На мне было платье.
Белое. Длинное. С какими-то, чтоб их, складками.
Я уставилась на подол, потом на свои руки, потом снова на подол.
И медленно, очень медленно, внутри меня поднималась та особая форма ярости, которая всегда начиналась с тихого:
ну нет
.
— Нет, — сказала я вслух.
Розы, увы, не исчезли. Платье тоже.
— Нет! — повторила я уже с чувством.
— Г-госпожа?..
Я резко обернулась.
Неподалеку, у дорожки, стояла девушка.
Рыжая.
Кудрявая.
Худая, высокая, лет... двадцать? Двадцать два? Не знаю. Но точно не ребенок. Большие серо-голубые глаза, светлая кожа, пальцы, сцепленные так сильно, будто она сейчас либо расплачется, либо упадет в обморок. И смотрела она на меня так, будто я не проснулась, а снизошла к ней с пантеона какого.
Что, прямо скажем, мне не понравилось сразу.
— Во-первых, — сказала я, спуская ноги с постамента, — не госпожа. Во-вторых, где тут можно переодеться?
Девушка моргнула. Потом еще раз. Потом совсем тихо переспросила:
— Простите?..
— Я говорю, — очень терпеливо, хотя внутри уже все клокотало, повторила я, — где. У вас. Тут. Можно. Переодеться.
Она смотрела на меня, как на ожившее пророчество. Я закатила глаза.
— Ох, только не это...
И вот тут в меня ударило отсутствие. Так резко, что я на секунду даже забыла про платье.
Тишина в голове. Никакого “Лиз, дыши”. Никакого ехидного комментария. Никакого голоса.
Пусто.
Совсем.
Я сжала зубы.
Нет. Только не сейчас. Не перед этой перепуганной рыжей девушкой и не в платье, мать его.
— Так, — сказала я уже самой себе и поднялась на ноги. Немного качнуло, но я устояла. — Для начала разберемся с главным. Потом можно будет страдать дальше.
Девушка все еще смотрела.
Я тоже посмотрела на нее внимательнее.
Рыжие волосы.
Серо-голубые глаза.
Черты лица, которые я уже где-то...
У меня внутри все холодно сжалось.
Нет.
Не может быть.
Она старше. Намного старше. И все же...
— Вета? — выдохнула я.
Девушка растерянно моргнула.
— Простите?
Нет.
Не поняла.
Не узнала.
И это было настолько неправильно, что мне пришлось сделать вдох, чтобы не сорваться.
— Тебя зовут Вета? — спросила я уже ровнее.
— Нет, госпожа. Меня зовут Лана.
Я замерла.
Очень хорошо.
То есть не очень.
То есть просто замечательно.
Я просыпаюсь в розовом раю, в платье, без Джея, перед взрослой версией девочки, которую, кажется, когда-то знала, а она смотрит на меня как служанка из плохой сказки и называет Ланой.
Катастрофа. Стабильность. Люблю ее.