Страница 26 из 43
– Я… э-э-э, Анна Ладман, из лаборатории, где был взрыв, – я вытащила из сумки пропуск и зачем-то сунула под нос мужчине. – Мне нужен Питер Удно. Очень-очень срочно!
– Ух, какая прыткая, – Джонсон откинулся на спинку, даже не взглянув на пропуск. – По какому вопросу, интересно узнать?
– Личному! – выпалила я, ни капли не соврав.
Мясистые пальцы опустились на столешницу и стали отстукивать странный ритм.
– Вижу, что по личному, – хмыкнул он, глядя на длину моего платья. – Ваш Удно – глава лаборатории, в которой погибли двое сотрудников. Хотелось бы узнать подробности инцидента, да молчит ваш учёный. Ни слова не сказал с момента ареста.
Совсем головой тронулся? Плохо. Мне нужен его ум целым, свежим, сияющим – дар забирается не с пепелища, а с согласия. Согласие. Проклятая человеческая воля, такая трогательная и такая раздражающая.
– Задержанный молчит, – продолжил Джонсон и подался вперёд. – Вообще. На вопросы не отвечает. Адвоката игнорирует. Врача послал. Психиатр считает, что у него шок, а я считаю, что у него внушительный срок. Разговор окончен.
Вот ещё!
– Я его разговорю, – сказала я, и сама услышала, бездонное море отчаяния в голосе.
Джонсон хмыкнул.
– Чем? Короткой юбкой?
– Я умею убеждать. Умею давить. Я умею быть милой, если очень надо. Выберите, что вам приятнее.
Джонсон ещё раз окинул меня взглядом с головы до пят. Скрип его мозгов почти слышался в тишине кабинета.
– Одна минута. Через решётку. Без фокусов. Поняли?
– Да! Никаких фокусов. Клянусь!
Он встал тяжело, будто отрывал себя от кресла ломом, и повёл меня по коридору. Двери щёлкали замками, воздух становился холоднее, пахло хлоркой и старой водой. Где-то в глубине запищали приборы – не то кофеварка, не то замок от камер.
Изолятор встретил нас металлическим звоном. Джонсон отпер решётку и кивнул внутрь.
– Вот он. Питер Удно. Делает вид, что мира нет.
Я шагнула ближе и увидела его. Он сидел на лавке, в той же одежде, в какой был в вечер нашей странной встречи, с руками на коленях. Волосы растрёпаны, лицо сухое, напряжённое, будто он сжимал челюсти, чтобы не рассыпаться. Он не повернул голову. Не посмотрел. Даже не моргнул в мою сторону.
– Питер, – позвала я тихо, и собственный голос показался мне чужим.
Он не отреагировал. Чёртов манекен со срытыми извращёнными желаниями. Плевать на желания! Я сейчас хоть стриптиз станцую на тюремной решётке, лишь бы он согласился.
– Слушай, Питер, очень внимательно. – Мой голос стал строже. – Я могу сохранить тебе жизнь, но времени на размышления у тебя не осталось. Ты хочешь жить?
Питер медленно понял бесцветный взгляд. На лице вселенское безразличие.
– Я серьёзно. У тебя осталось несколько дней. Я заберу твой ум, но в обмен дам дар жизни.
Питер и Джонсон хмыкнули одновременно. Учёный от бредовости моих слов, полицейский – от бессмысленности. А я не знала, что ещё сказать, чтобы он согласился. Ведь всё просто: он отдаёт дар, и кто-то умрёт вместо него. Как иначе это можно донести?
– Прошу, соглашайся. Тебя ждёт долгая и счастливая жизнь.
Ну, насчёт счастливой уверенности не было, но жить он точно будет. Просто без своих гениальных мозгов. Карти там ещё что-то мямлил, что без мозгов он уничтожит какие-то труды, из-за чего погибнет до фига людей от страшной болезни, но это уже не мои проблемы.
Питер медленно поднялся с жёсткой лавки и так же медленно подошёл к решётке. Взгляд на мгновение вспыхнул.
– Ну же… – воодушевилась я. – Соглашайся.
– Пошла вон.
Я так и замерла с отвисшей челюстью.
– Чего-чего?
– Вон.
Питер отступил и снова уселся на лавке, вернув лицу полное безразличие к внешним раздражителям.
– Ну всё, милочка, пошли, – громко вставил Джонсон. – Ты его, конечно, разговорила, но… Да к чёрту. Давай, на выход.
– Нет, погодите!
– Давай, дорогуша.
Из изолятора меня пришлось выталкивать Джонсону и двум полицейским. Я вырывалась, брыкалась и даже кого-то укусила. Мне пригрозили психушкой, врачами и уголовным делом. Я на всё была согласна, лишь бы пустили к Питеру. Но Джонсон решил иначе: просто вышвырнул из участка и велел больше не пускать.
Провал. Поражение. Мне никогда не выбраться из круговорота смертей. Костлявый наверняка сейчас ликует, ведь ему не надо искать ещё одну глупую душу, согласную выполнять его поручения.
Поднялся промозглый ветер, заставляя ёжиться под тонкой тканью пиджака. Не то слёзы, не то мелкий дождь потекли по щекам. Сквозь шелест шин, пролетающих мимо автомобилей, я слышала смех. Ангелы и бесы смеялись надо мной. Но громче всех победно хохотал Костлявый.